Книга Ты моя, лисица!, страница 66 – Влада Ясная

Она замолкает, пытается успокоиться, но её плечи дрожат.

Потап смотрит на неё – на её мокрое лицо, на её дрожащие губы, – и понимает, что она не требует, она умоляет. И впервые в жизни он не знает, что ответить. Он просто кивает и отворачивается, чтобы она не видела его глаз.

— Я подумаю, – говорит он наконец. – Это не те решения, которые принимают за минуту.

— Думай, – она уже собирается уходить. – Но учти: пока ты думаешь, сын растёт. А ты его не видишь.

— Алиса, – он встаёт, хочет схватить её за руку, но она отступает. – Я правда хочу попробовать. Дай мне время.

Она уходит, катя коляску впереди себя, и Потап остаётся один. Он смотрит ей вслед, чувствуя, как боль в шее пульсирует – остро, требовательно. Она права. Он должен измениться. Не ради неё – ради сына. Но сможет ли? Он не знает. Он садится в машину и уезжает обратно в Питер – без ответа, без обещаний, только с пустотой внутри и тремя условиями, которые переворачивают его жизнь с ног на голову.

Ночь. Потап сидит на кухне в своей пустой квартире, и перед ним – три пустые банки из-под малинового варенья. Он съел их за вечер, одну за другой, даже не закусывая, не запивая, просто черпал ложкой и отправлял в рот, давился, морщился от косточек, но продолжал. Магазинное пахло не так – химией, сахаром, но он закрывал глаза и представлял, что это она варила, она угощала, она стояла у плиты в его футболке и улыбалась. Он вылизывает последнюю банку, ставит её в ряд с другими и смотрит на них. Семь банок за три дня. Сахар в крови зашкаливает, но ему плевать. Ему плевать на всё, кроме одного – жёлтых глаз ребёнка, которые смотрят на него из темноты, когда он закрывает веки.

Он не спит. Он пытается, ложится в кровать, отключает свет, но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывает лицо сына – крошечное, с пухлыми щеками, с ямочкой на подбородке. Мальчик смотрит на него, не мигая, и в его глазах – не страх, не любопытство, а что-то другое, взрослое, требовательное: «Ты мой отец. Будь им». Потап вскакивает, ходит по квартире, пьёт воду из-под крана, давится ею и чувствует, как внутри медведь воет – тоскливо, протяжно, безнадёжно. Он подходит к окну, смотрит на ночной город и шепчет в темноту: «Я должен вернуть их. Должен».

Утром по пути на работу он впервые за долгое время не садится в джип, а идет пешком через маленький сквер с песочницей, где мамы сидят на лавочках и пьют кофе, а дети возятся в песке. Он садится на скамейку, накидывает капюшон, чтобы не узнали, и смотрит. Мальчик лет трёх, пухлый, в синей курточке, строит башню из ведёрок. Он ломает её, плачет, потом смеётся. Девочка в розовом комбинезоне качается на качели, и её косички летят в разные стороны. Маленький, совсем маленький, лежит в коляске и сосёт пустышку. Потап смотрит на них, и внутри медведь разрывает его на части. У них есть отцы, которые не спят по ночам, которые меняют подгузники, которые не едят малиновое варенье банками. А его сын там, в Великом Новгороде, без него. Спит в своей кроватке, и его пахнет молоком и мёдом, и он никогда не узнает отца, если Потап не начнёт действовать.

Солнце поднимается выше, теплеет, дети сменяются другими детьми, мамы – другими мамами. Потап не двигается. Он смотрит, и в его голове прокручиваются слова Алисы: «Ты даже не знаешь, на что соглашаешься». Теперь знает. Он согласен на всё. На анализы, на психотерапию, на отказ от баб, на унижение, на боль. Он согласен стать другим, если это поможет ему быть рядом с сыном. Он достаёт телефон, находит её номер. Он набирает, и в трубке раздаётся механическое: «Абонент временно недоступен». Он не сбрасывает. Он говорит, зная, что она не ответит, но надеясь, что она прослушает запись: