Книга Ты моя, лисица!, страница 44 – Влада Ясная

Он входит в палату, садится на стул рядом с кроватью и смотрит на Алису – на её бледные губы, на её распущенные рыжие волосы, на её руки, которые лежат поверх одеяла, худые, с пластырями на сгибе локтя. Он помнит эти руки на своей груди, на своей спине, в своих волосах, и ему хочется взять их, прижать к лицу, вдохнуть её запах, который почти забит больницей. Он ждёт, когда она проснётся.

Алиса открывает глаза через несколько минут – сначала взгляд мутный, но потом глаза резко распахиваются, и когда она видит его, её лицо меняется: страх, ненависть, боль – всё это мелькает в её глазах, прежде чем она берёт себя в руки и говорит ледяным голосом:

— Ты что здесь делаешь?

— Пришёл, – отвечает Потап, и его голос звучит хрипло, непривычно. – Я хотел… извиниться.

— Извиниться? – она усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что у него сводит скулы. – Ты пришёл извиниться через девять месяцев? Ты звонил? Ты искал меня? Ты вообще помнил, что я существую?

Потап молчит. Ему нечего сказать – она права. Он не звонил, не искал, а когда вспоминал, то затыкал тоску работой, сексом, малиной. Он не знал, где она, и не хотел знать, потому что убедил себя, что ей лучше без него, что она взрослая девочка и сама разберётся. А теперь он сидит напротив и смотрит, как она сжимает край одеяла побелевшими пальцами, и понимает, что облажался. По-крупному. Навсегда.

— Я хочу познакомиться с сыном, – говорит он, кивая в сторону кроватки.

— Нет, – отвечает Алиса, и её голос становится тихим, но твёрдым, как сталь. – Ты не подойдёшь к нему. Ты не имеешь права.

— Имею, – рычит Потап, и в его голосе прорезается звериное. – Он мой. Я чую.

— Ты чуешь? – она смотрит на него с ненавистью. – А когда я сказала тебе о беременности, ты спросил, уверена ли я, что он твой. Помнишь? «А уверена, что мой? Мало ли у тебя кто был». Это были твои слова. Ты их помнишь?

Потап помнит. Он помнит каждое слово, каждый свой жест, каждую свою дурацкую усмешку. Он помнит, как она встала и вышла, а он даже не попытался её остановить. Он помнит, как потом трахал Зину, Жанну, Катюху, как покупал шубу, как пытался забыть. И ничего не забыл.

— Я был дураком, – говорит он, и ему стоило огромных усилий произнести эти слова. – Я дурак, Алиса. Прости. Я не должен был так шутить.

— Простить? – она смотрит на него, и её глаза полны слёз. – Ты думаешь, это из-за шутки? Ты думаешь, я ушла из-за одной дурацкой шутки?

Потап не знает, что ответить. Он не понимает женщин, их обид, их претензий. Он думал, что если извинится, если принесёт подарки, если скажет, что был не прав, то она растает, бросится на шею, и они будут жить долго и счастливо. Но Алиса не растаяла. Она смотрит на него, как на врага.

— Из-за всего, Потап, – говорит она. – Из-за того, что ты не слушал, когда я говорила. Из-за того, что ты не помнил, что я люблю, а что нет. Из-за того, что для тебя я была просто удобной дырой, в которую можно кончить и забыть. Из-за того, что ты никогда не спрашивал, как у меня дела, что болит, о чём я думаю. Ты вообще когда-нибудь думал обо мне, кроме как когда хотел трахать?

Потап молчит. Он не может сказать, что она не права.

— Я принёс тебе подарок, – говорит он, чтобы сменить тему.

Он выходит в коридор, где оставил корзину, и возвращается – с банкой мёда в одной руке и корзинкой пирожков с малиной в другой. Он ставит их на тумбочку рядом с кроватью и смотрит на Алису с надеждой – глупой, щенячье, которую он никогда не испытывал ни к одной женщине.