Книга Отец моего парня. Его одержимость, страница 32 – Ирина Серебрянская

— Вы уверены, что не хотите писать заявление?

— Уверена, — ответила Саша.

— Такие вещи нельзя прощать, — заметил он.

— Я не прощаю, — сказала она. — Я просто не хочу тратить на него свою жизнь. Он и так отнял у меня достаточно.

Следователь посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул и закрыл папку.

— Подпишите здесь.

Она подписала.

На выходе её ждал Максим. Стоял у машины, в чёрном пальто, с сигаретой в руке — хотя бросил, кажется, уже год назад. Увидел её, затушил, подошёл.

— Всё?

— Всё.

— Ты как?

— Справлюсь, — ответила она и улыбнулась — слабо, уголками губ.

Он обнял её, прижал к себе. Она уткнулась носом в его пальто, вдохнула запах — табак, мороз, кожа. И подумала: «С этим запахом я готова жить вечно».

Через неделю Кирилла этапировали в закрытую клинику под Петербургом.

Максим не поехал прощаться. Не взял трубку, когда сын позвонил из машины. Просто стоял у окна в своём кабинете, сжимая бокал с виски, и смотрел на ночной город.

Саша вошла тихо, без стука.

— С ним всё будет хорошо? — спросила она, садясь в кресло напротив.

— Понятия не имею, — ответил Максим. — Но он хотя бы жив. Это уже много.

— Ты скучаешь по нему?

Он повернулся к ней. Лицо — непроницаемое, как всегда.

— Я скучаю по тому мальчику, которого вырастил. Тот, кого посадили в машину сегодня — чужой человек. Я его не знаю.

— А если он изменится? Вылечится?

— Тогда, возможно, однажды он станет моим сыном снова. Но не сейчас.

Она встала, подошла, обняла его со спины, прижалась щекой к его широкой спине.

— Ты хороший отец, — сказала она.

— Хорошие отцы не дают сыновьям превращаться в монстров, — ответил он глухо.

— Ты сделал всё, что мог. Он сам выбирал.

Максим поставил бокал, повернулся, притянул её к себе.

— Откуда в тебе столько мудрости? — спросил он, глядя в её серые глаза. — Девятнадцать лет — а рассуждаешь как старая женщина.

— Жизнь научила, — ответила она. — Когда у тебя отчим-алкоголик, ты быстро взрослеешь.

Он поцеловал её — нежно, медленно, как будто у них теперь была вечность.

— Больше никаких тайн, — сказал он. — Обещаю. Отныне — только правда.

— И никаких «выкать»? — улыбнулась она.

— И этого тоже.

Она засмеялась — легко, свободно, впервые за много недель.

И где-то глубоко внутри, на самом дне души, поверила, что самое страшное позади.

* * *

Следующие две недели стали временем, которое Саша запомнила как «период привыкания».

Максим, привыкший к одиночеству и порядку, мучительно учился делить пространство. Она оставляла свои заколки в ванной — он наступал на них босыми ногами и ругался сквозь зубы. Она включала музыку на кухне — он не выносил попсу, но терпел. Она готовила макароны с сыром в три часа ночи — он вставал, удивлённый, садился рядом и смотрел, как она ест, с каким-то голодным, почти неподобающим вниманием.

— Что? — спрашивала она с набитым ртом.

— Ничего, — отвечал он. — Просто смотрю.

— Ты меня пугаешь, когда так смотришь.

— Я сам себя пугаю, — признавался он.

По ночам она просыпалась от кошмаров. Ей снился Кирилл — его руки, душащие её, его голос, шепчущий мерзости. Он просыпался от другого — ему снилась та же самая ночь, только вместо Кирилла был он, Максим. Он, который не успел. Он, который приехал слишком поздно.

Они не рассказывали друг другу свои сны. Просто лежали в темноте, держась за руки, и ждали утра.