Книга Последний вздох, страница 122 – Эмма Пиньятьелло

— Моя семья? – Она рассмеялась. – Этот лживый, токсичный, жестокий клан, в котором я имела несчастье родиться? Эта семейка, которая вот уже сто лет наживается на лжи? Мои родственнички, которые наняли человека, чтобы он помог им доказать, что они не украли рецепт Антонио Ла Маркас? Человека, который умер, когда приблизился к правде. О чем это тебе говорит, Джетт? Это не Ла Маркас убили Кларксона. Это мы… моя семья… Том или мама, или…

— Нелла. – Джетт и раньше видел ее слезы. Кожа на заднем сиденье его машины оставалась мягкой благодаря слезам, пролитым на нее за все эти годы. Пьяным слезам, слезам после ссор, слезам из-за разбитого сердца, слезам после похищения, слезам после ночей, проведенных со множеством мужчин, которые видели в ней не более чем трофей, добычу, вещь, которой можно обладать. Но никогда еще он не видел ее такой сломленной. Никто и никогда не видел ее сломленной. Потому что Неллу Барбарани не сломить. И уж точно она не обнажит внутреннюю боль на глазах у шофера. Человека, который всегда оказывался рядом, когда ей было хуже всего, когда ей было слишком стыдно звонить кому-либо еще, когда у нее не было больше никого, к кому можно обратиться, – именно он всегда увозил ее отовсюду, где она не хотела находиться. Но он не мог увезти ее вот от этого.

Джетт смотрел на нее.

Надо бороться. С ревущей накатывающей волной. С нарастающим ощущением потери контроля. С желанием опустить руки. Надо держаться. Иного она не знала.

Нелла провела ладонью по лицу. Соберись. Сожми зубы покрепче. Вообще-то она не собиралась никуда сбегать – просто хотела подставить лицо ветру, почувствовать себя человеком, не имеющим четкого плана.

— Я… я… – Подбородок предательски задрожал. – Я должна бороться… должна доказать…

— Эй. Эй. – Суровый голос и такие нежные пальцы – он убрал ей за ухо прядку. – Ты не должна ничего доказывать. По крайней мере, мне.

Это нежное прикосновение оживило воспоминания о другом прикосновении, там, в офисе. Прикосновении, которое уже не повторится. Он потянулся к ней.

— Все ложь! – Последнее слово вырвалось криком, но его приглушило плечо Джетта. Он притянул ее к себе, и она рассыпалась мелкими осколками. Если бы в тот момент в машине был кто-то другой, она бы справилась, надела броню. Но он был единственным, перед кем она могла сломаться. Единственным, кто соберет и склеит все осколки.

— Вся моя проклятая жизнь… вся мерзость, которую они творили… все люди, по головам которых они прошли, чтобы взобраться наверх… Меня высмеивали, унижали, похищали, пытались изнасиловать и убить – из-за моего происхождения, из-за того, чья я дочь… Я могла вынести все это, потому что была уверена: мое привилегированное положение – заслужено. Мой дед сколотил состояние сам. Он начал с нуля. И вот… Все оказалось грандиозной гребаной ложью. Я сама – ложь!

— Нет, – прошептал он ей на ухо. – Ты не ложь. – Он обнял ее крепче, притянул к себе. – Ты самая настоящая из всех, кого я знаю, Нелла Барбарани.

Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо, шмыгая носом и всхлипывая, наверно, заставив его пожалеть о том, что он сел с ней в самолет.

— Ты заработала абсолютно все, что у тебя есть. Ты отказалась от денег отца, в отличие от своих братьев. Вы с Элайзой снимали в Уиллеттоне ту убогую квартиру, которая – я и сейчас готов это утверждать – была переоборудованной лабораторией по производству наркотиков. Ты работала на двух паршивых работах, чтобы самой оплачивать учебу в юридической школе. И не думай, что я забыл, как отец пытался сломить тебя. Как он дразнил тебя на Рождество и Пасху, чтобы ты взяла его подачки, сдалась, но тебя это только закаляло. Я все это видел, Нелла. Даже после университета ты не воспользовалась состоянием Барбарани, чтобы открыть свою контору. Ты сделала это полностью сама. Все, что ты имеешь, – это твоя заслуга. Ты сама добилась этого. Ты сама все это заслужила. Я не думаю, что ты пыталась доказать что-то ему. Я думаю, ты пыталась доказать что-то самой себе.