Книга Кто вы, профессор Верещагин 1, страница 46 – Татьяна Матуш

Интересно, это критически плохо, или ничего, не страшно?

…Я пришел в себя от лютого холода, зуб на зуб не попадал, нижняя челюсть в паре с верхней выплясывали то ли чечетку, то ли лезгинку — но стучали так, что эхо гуляло по всему коридору.

Особенно замерзли ноги. Перед тем, как встать и куда-то идти, пришлось растереть их руками, словно пролежал я тут не сорок секунд, как сказал таймер, а, как минимум, сорок дней.

И перед этим произошло со мной что-то отменно нехорошее.

Клаустрофобия исключается напрочь, а кроме нее ничего и в голову не приходило. Кроме версий фантастических и недоказуемых в принципе, вроде воздействия злых духов, провалов в параллельную вселенную или заражения инопланетным вирусом.

Фантазировать можно долго, но я сюда не за этим пришел, а Ксению спасать! И была у меня ничем не обоснованная, но твердая уверенность, что в черном зеркале озера мы сможем поговорить нормально, без временных лимитов и вмешательства посторонних. И у меня получится ее убедить, что вот это вот: «Я умираю с надеждой в сердце и верю, что Трикона сможет помочь человечеству построить счастливое будущее…» —вовсе не обязательно.

Счастливое будущее можно построить и без того, чтобы закапывать под краеугольный камень прелестную девушку с пепельными волосами.

Обойдемся как-нибудь без таких жертв.

Что там дальше? Для начала, наверное, дойти до «переговорного пункта», нигде не заплутав. Но тут мне должны были здорово помочь значки, которые Алехин рисовал на стенах в прошлый поход. К счастью, они были на месте и в свете фонарика читались легко.

Тоннель уходил вглубь, проглатывая свет и оставляя за собой лишь узкую полоску. По стенам, покрытым сажей отстарых ламп и отложениями, змеились следы влаги. Словно дыхание земли… Я шел по извилистому лабиринту, ориентируясь на грубые, размашистые стрелки, оставленные Юркой.

Страха не было. Я же был в своем собственном мире, пусть и скрытом от глаз. В лабиринте был свой порядок, свои законы, своя красота, которую я уже научился видеть и ценить.

Укрепленные деревом арки над головой, извилистые ходы и постоянный, на грани слышимости, шепот земли — все это звучало очень гармонично и до странного проникновенно, как мелодия неизвестного, но талантливого композитора. Я был одним из инструментов в этом оркестре, и каждый мой шаг добавлял к звучанию свой уникальный тон.

Я чувствовал, что, в некотором смысле, не просто исследую подземелье — а получил шанс заглянуть в себя.

Мир со своими проблемами и задачами остался снаружи, и — случись что, я ведь вполне мог к нему и не вернуться. Каждая экспедиция под землю имела шанс закончиться плохо, а когда она была одиночной — этот шанс возрастал по экспоненте.

Можно подвернуть ногу, разбить фонарик, угодить под завал и не выбраться на эту самую «наружу». Понимание этого не пугало, наоборот, заставляло быть серьезнее, внимательнее и честнее с собой.

На кой черт я лезу в эту авантюру с девушкой, о которой знаю так мало: она жила больше ста лет назад, была красива, неплохо для своего времени образована, идеалистична — и мечтала отдать жизнь за светлое будущее человечества.

Какое воспитание нужно получить и как выкрутить свои мозги, чтобы МЕЧТАТЬ умереть ради великой идеи? С ней, вообще, все было в порядке в психиатрическом смысле? Может, тут не переговорщик нужен, а доктор со вкусными колесиками?