Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 92 – Татьяна Матуш

Было зябко, но грела мысль, что кишка одна, и никуда господа революсионэры не денутся. Догнать бы… вот и бежали, на таких рысях, что почти и не мерзли. А потом земляная кишка закончилась и началось вот это, прости Господи души грешные, уежище крысиное. Ходы, отнорки, перемычки, схроны и на каждом шагу, оборони душу грешную Пресвятая Богородица с сын ее Иисус, кресты самодельные…

Главное, не понять было, можно ли на них крестное знамение класть, как положено. С одной стороны вполне по канону кресты, а с другой — вот что они тут, под землей, делают? Место креста где? На куполе церковном, в сини поднебесной, на груди православной, да у попа на брюхе. А больше нигде.

В конце концов от самодельных крестов стали шарахаться, и дошарахались до того, что совсем потеряли дорогу. Даже в ту жуткую кишку земляную.

— Ваше высокоблагородие, — голос унтера звучал как скрежет ржавого напильника. — У людей уже ни сил, ни надежды.

Штаб-ротмистр Борисов, когда-то статный офицер с чеканной выправкой, сейчас сидел, привалившись спиной к сырой стене. Шинель, предназначенная для летней непогоды, совершенно не держала холод, идущий снизу. Он не спал уже вторые сутки. Он думал о том, что география — дура, и что заблудиться можно не только в лесах, но и под землей, где нет ни севера, ни юга, а только бесконечное «вперед» и «назад».

— Воды мы нашли, — глухо сказал он. — И то Бог дал. А с едой… — он махнул рукой. Голод скручивал желудки так, что люди не могли разогнуться. В углах грота, освещенного парой умирающих керосиновых ламп (берегли фитили, как зеницу ока), люди лежали плашмя, пытаясь сохранить остатки тепла. Кто-то бредил. Кто-то тихо выл.

Началось отчаяние. Не паника — паника это шумно и быстро. Отчаяние приходило медленно, как тот самый холод. Оно садилось на плечи Борисову грузом ответственности за пятнадцать жизней, которые он, получается, завел под монастырь.

— Все, — прошептал один из молодых жандармов, сотник. — Конец нам, господа. Никто не найдет. Бродим уже второй круг. Я эту расщелину с корнем в четвертый раз вижу.

— Замолчать! — рявкнул Борисов, но голос его осип. Приказ прозвучал как просьба.

И вдруг, в той тишине, что наступила после, вахмистр Степанчук — мужик кряжистый, родом из волынских крестьян, которых голодом не удивить, а холодом не запугать — резко повернул голову. Он стоял на привале, прислонившись плечом к пыльной арке, и смотрел вверх.

— Господин штаб-ротмистр, — сказал он странным, изменившимся голосом. — А тут и не было этого… Или было? — он замялся. Мозг отказывался верить своим же глазам. Степанчук потрогал шершавый, обледенелый камень. — Лестница.

Все подняли головы. В полумраке, теряясь в черноте свода, действительно виднелись грубо вырубленные ступени. Они уходили вертикально вверх, в никуда. В то место, мимо которого они проходили уже раз пять, принимая это за простую трещину в кладке.

— Ошибки быть не может? — хрипло спросил Борисов, поднимаясь. Ноги тряслись от слабости. — Степанчук, ты уверен? Или это морок?

— Мне помирать, ваше высокоблагородие, с голоду не впервой, — твердо сказал вахмистр. — От голода чудится, что еда снится, а лестницы — это не еда. Это камень. Я камень чую. Лестница настоящая.

Жребия не кидали, единогласно выбрали Степанчука потому, что он был самым живучим из них. Он и начал подъем. Кожаные краги скользили по мокрому камню, пальцы цеплялись за выступы. Жандармы внизу замерли, целым отделением превратившись в одно большое ухо. С каждой ступенькой лестница становилась уже и круче, превращаясь в настоящий колодец.