Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 66 – Татьяна Матуш

— Сидеть, кому сказала! — крикнула Ксения уже в полный голос. — На место! Фу!

Мария что-то бормотала за спиной барышни, вжимаясь в забор. Мартын — вот ведь железный человек — стоял как вкопанный с той стороны, даже не шелохнулся, только смотрел снизу вверх, оценивая, не помочь ли.

А я сидел на корточках, как воробей на жердочке, и чувствовал, как внутри всё обрывается от бешеного пульса. И ухмылялся.

— Ваше сиятельство, — позвал я, — Позвольте откланяться самым неподобающим образом.

Я склонил голову в пародии на куртуазный поклон — сидя на корточках, на заборе, под аккомпанемент собачьего лая. Ксения снизу смотрела на меня снизу вверх, и даже в темноте было видно, как побелело её лицо. В глазах — не испуг даже, а какое-то отчаянное, злое сожаление.

— Ангел, подожди…

— Нельзя, — сказал я. — Служба.

И спрыгнул в темноту — на ту сторону, где не было ни собак, ни поющей оранжереи, ни серых глаз, которые смотрели так, будто я должен был что-то понять. А я не хотел понимать. Не имел права. Не сегодня…

За спиной остался лай, матюк (кажется, Мартын всё-таки выразился), звон стекла и тихий, почти неслышный всхлип, в котором я не был уверен. Может, и не было никакого всхлипа. Может, просто ветер с реки.

Мы переглянулись и двинули напрямик, через крапиву, к лесу. Далеко. Так далеко, чтобы имя «Ангел» забыли, как страшный сон. Дальше от черта, дальше от греха.

* * *

За спиной осторожно кашлянули. Штаб-ротмистр обернулся:

— Вашескородие, — мужик снял картуз, замял его в руках, но глаза не опустил, — ты бы избы не трогал, а? Христа ради. У нас народ бедный, припасы на зиму, соленья там… Зачем людям разор? Ежели что и есть в деревне неладное — так оно не по подвалам, не по амбарам.

— Вот как? — с шелковым присвистом вытянутой из-за пояса нагайки проговорил Борисов, — А где ж оно, твое неладное? Говори, раз начал, я внимательно слушаю.

— Не мое оно неладное, — торопливо отмотался мужик, ­— как есть не мое. Я, вашесокородие, человек простой, грамоты не разумею, ни к чему мне. А только если советом не побрезгаешь… — Борисов терпеливо ждал, по опыту зная, что «подлое сословие» мысль рожает в муках, с разными предисловиями длиной в полверсты, и торопить нельзя, а то роды и вовсе не случатся.

— Оно — в часовне. На холме, — Мужик перекрестился мелко, часто, будто сказал чего непотребного и сейчас ждал по меньшей мере грома небесного. Небеса равнодушно помалкивали, на откровения деревенского браконьера им было плевать с такой высоты, куда ни на одной лестнице не залезешь. Подождав немного, охотник продолжил.

— Место там, прости господи, бесовское. Истовое место. Часовенку-то нашу третий раз ставят — всё одно не живёт. Батюшку ни одного не удержали. Один помер не своей смертью, другой с казной проворовался, а третий — и вовсе сбег без оглядки. Говорят, как-то на мельницу шёл, а очухался в шинке, без гроша, портки наизнанку и пьяный. После того жизни ему не стало, он и сбег.

Борисов молчал, и мужик, осмелев, заговорил тише, доверительней:

— Дороги там, вашескородие, путают. Свои, местные — и те круг плутают. Идешь вроде за делом, а приходишь — сам не знаешь куда. А проспишься — ни хрена не помнишь. Бесы, одно слово. Чистые бесы. Так что, господин начальник, коли обыскивать — обыскивай часовню. А на деревню зря не лютуй. Там тебе ни склада, ни лада, ни того, чего ты ищешь.