Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 5 – Татьяна Матуш

Я не ответил сразу, потому что ответа не было. Были только обрывки, как клочья тумана: холодная вода Мнемозины на губах, розовое платье в витрине, которое я видел Машиными глазами, и этот всепроникающий, звенящий звон в ушах — звук пустоты, звук забвения.

— Я — ошибка, — сказал я наконец, — Сбой в системе. Лишний пазл, втиснутый не в ту картину. Меня здесь не должно быть. И моя память… она не зачищена. Она чужая. Мне подсунули чужой чемодан, а свой потеряли.

Мы вышли на дорогу. Грунтовка, накатанная телегами, бледно серебрилась в лунном свете. Метрах в ста темнел деревянный мост через неширокую, но глубокую речушку. За ним дорога исчезала в очередной стене леса.

— Ну, что ж, — Смородин вытер ладонью лоб. — Мост. Классическое место для засады. С одной стороны — река, с другой — лес, спереди и сзади — дорога. Красота.

— Вы забыли про сверху, — мрачно пошутил я, глядя на сваи и мощные балки настила. — Там тоже можно устроиться.

— Благодарю, дополнил, — он вздохнул. — Идем?

— Стой.

Я прислушался. Лес ночной жил своей жизнью: скрип ветвей, шелест листьев, далекий вой… Но было что-то еще. Не звук. Скорее, отсутствие звука. Птицы смолкли на опушке за мостом. Резко и одновременно.

— Они там, — прошептал Смородин, все следы усталости слетели с его лица, сменившись холодной, хищной концентрацией. — Ждут. Как думаете, много?

— Достаточно, — я медленно провел рукой по поясу, машинально ища то, чего при мне не было и не могло быть — кобуру. Пустота. — Смородин… запах горячего воска. Он какой?

Мошенник на мгновение опешил, потом понял.

— Терпкий. Сладковатый. С оттенком… гари фитиля. И теплый. Будто прикасаешься к чему-то живому, что только что умерло.

Я закрыл глаза, вдыхая ночной воздух. Пахло сыростью, хвоей, прелой листвой. Пахло ожиданием и страхом. Я пытался выцепить из этого коктейля ноту воска. Ничего. Только холод и пустота.

— Не работает, — пробормотал я. — Нет ключа. Идиотское лицо есть, а стишка нет.

— Тогда, может, мой? — Смородин сунул руку в карман сюртука и вытащил плоскую серебряную табакерку. Ловким движением щелкнул крышкой. — Не курю, но нюхаю. В моменты сильного волнения. Общество, кстати, не осуждает. Считается благородной привычкой. Запах крепкий, резкий, бьет в нос… и прочищает мозги. Изволите, господин Ангел?

Он протянул мне табакерку. Я взял щепотку темного табака, растер ее между пальцами и поднес к носу. Едкий, пряный аромат ворвался в ноздри, ударил в голову. Мир на секунду поплыл, и…

…и я увидел не мост, не лес. Увидел высокий кабинет с темными дубовыми панелями. На столе — канделябр, свечи горят ровным, не мигающим пламенем. Я сижу на неудобном стуле, такие называли венскими, и передо мной — раскрытое досье. Фотография. Молодая женщина с печальными глазами. Ксения Трубецкая. А через стол от меня — он, Смородин, но другой. В мундире жандармского ротмистра, строгий, собранный, без тени шарлатанской легкости.

— Вы уверены, Григорий Иванович? — услышал я чей-то голос, сухой, официальный. — Источник надежный?

— Абсолютно, — Смородин не ерничал, он был спокоен и хладнокровен как гадюка. — Она связана с кружком, который печатает и распространяет прокламации. В имении у нее бывают самые отъявленные смутьяны. Нужно брать. И быстро.