Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 38 – Татьяна Матуш

— Хитер, сволочь, — прокомментировал Можаев, как умел — ласково.

Ежик обхватил ящик подошвами — от края, там, где дерево глухо отозвалось на толчок. Повел ногами чуть вбок, прощупывая устойчивость. Ящик не качнулся. Парень выдохнул и начал осторожно пододвигать его к себе, пятками, плавно, без рывка.

Ящик полз туго. Полпуда — это вес, который чувствуешь спиной, каждым позвонком.

Наконец, передняя грань нависла над краем стола. Ежик приподнялся, быстро качнул его на себя и присел на корточки, уходя от выстрела… которого, впрочем, не последовало. Снайпер промолчал. Каким бы он не был отмороженным, а стрелять по бомбе не решился.

— Есть, — шалая улыбка выкатилась на лицо Ежика, словно солнышко взошло.

— Отлично, — ощерился Смородин, — молодчага, вот это молодчага. Ну, теперь потанцуем, господа. Цыганочка с выходом…

Ротмистр принял ящик на грудь, прижал к себе, кинул на меня ехидный взгляд… что, господин Ангел, кто теперь решает, крутить ручку или обождать? Что ж, признаю, тут он меня переиграл вчистую. А проигрывать нужно достойно.

— Гриша, — позвал я, — дорогу выбирать будете, выбирайте левую. На правой — засада.

Тут я сделал что мог, дальше господа тайнознатцы разберутся сами, не маленькие. А я скользнул в холодный зев подземного хода, готовясь принять драгоценную княжну… Пока все шло неплохо, даже отлично.

Вот только грызла меня бешеной полевкой неотвязная мысль: что-то я опять упустил. И не мелочь, как в прошлый раз, с банком, а действительно важное. То, что в будущем нам всем аукнется, да так, что мало не покажется и добавки не потребуется.

Но как я не выкручивал руки своей забывчивой памяти — сволочь молчала, как партизан на допросе.

* * *

Ротмистр держал драгоценный ящик, Мишка путался в юбках, Петро нес единственное ружье — у самого Николая был только наган, да и тот с тремя патронами, ну а Можаев — это Можаев. Изливать желчь на душителей правды и свободы сколько угодно, а чтобы что-то сделать, это не к нему. Не та заточка…

Значит — что? Вздрогнули!

Николай, сжимая в одной руке наган, а в другой — связанный в носовой платок столбик пятаков, толкнул дверь ногой и прямо с крыльца заорал так, что все вороны окрест проснулись:

— А ну расступись, люд служивый, подневольный. Ружья на землю, сами — пять шагов назад!

— Эй, мы так не договаривались, — опешил рябой унтер, — говорил, бомбу здеся оставишь.

— Сын Божий тоже говорил, что праведник спасется молитвою… Ты сегодня молился, филька? Вот щаз крутану ручку и проверим, врал Сын Божий или правду говорил. Вместе проверим. Я смерти не страшусь, а ты?

За его спиной Петро с Можаевым поставили пол на место, тот встал как миленький, словно в жизни не поднимался и не скрывал никаких тайн, а был самым добропорядочным и законопослушным полом в Российской Империи. Хозяйственный Петро еще веником прошелся, не прибирая, а размазывая грязь, и, щелкнув взводом, поспешил на крыльцо.

Холод обхватил за плечи и тело мгновенно покрылось гусиной кожей. Я с самого начала знал, что придется снова сюда лезть, но гнал от себя неприятную мысль, как гоняют назойливую муху — черт ли толку думать, прыгать надо.

Успокаивало лишь одно — время идет, оно всегда идет. Его не остановить, хоть что делай — и пройдут же эти бесконечные пять или сколько там нам понадобится часов, мы выйдем на божье солнышко, согреемся. И будет Сашка с коляской. Девушек надо будет сразу же отправить в деревню, и наказать кучеру, чтобы парковался… или как это сказать? — к черному ходу, не к парадному.