Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 92 – Лилия Тимолаева

— Можно прочитать? — спросил он.

Я не сразу ответила.

Мне хотелось сказать «нет» просто потому, что он слишком поздно спросил разрешения. Хотелось оставить себе хотя бы это: право не показывать ему клятву, которую он сам предал. Но последняя лента не откроется, если я начну защищать правду от того, кто должен её признать.

— Читай, — сказала я.

Он прочитал.

Не вслух. Глазами. Сначала первую строку, затем ту, где стояла его подпись. Я видела, как он задержался на словах «если мой род потребует её молчания». Его лицо стало неподвижным, но теперь я умела читать неподвижность: под ней шла работа памяти.

— Я помню день, когда подал запрос, — сказал он.

— Расскажешь наверху.

Он кивнул.

Мы поднялись на второй ярус. Там главный канат всё ещё хранил след ночной борьбы. Дарион посмотрел на волокна, на золотые искры, на ленты женщин, привязанные мной во время нападения. Он хотел что-то сказать, но не стал. Хорошо. Этот ярус не требовал его слов. Он уже видел достаточно.

На третьем ярусе родовая лента Грантов распахнулась сама.

Дарион подошёл к ней медленно. Я стояла рядом, но не прикасалась. Пусть смотрит сам. Пусть видит изнанку своего рода без моей руки, направляющей его взгляд.

Он прочитал строку о потере решающего голоса.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Совет знал.

Это было не вопросом.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что именно после моего запроса на равную клятву Совет начал настаивать, чтобы все брачные записи проходили через Брана. Я тогда считал это излишней осторожностью. Они говорили о чистоте родовой линии, о месте Грантов в Небесной палате, о том, что любой нестандартный обряд должен быть оформлен так, чтобы его нельзя было использовать против рода.

— А ты?

Он провёл рукой по лицу.

— Я сказал, что если род так боится голоса моей жены, значит, этот голос ему нужен.

Я повернулась к нему.

Эти слова были слишком похожи на того Дариона, которого я любила. Не нынешнего, стоящего у обломков собственного решения, а того, кто держал мою руку перед свадьбой. Боль от этого пришла не острой вспышкой, а глубокой волной.

— И потом позволил этому же роду убедить себя, что я от голоса отказалась.

— Да.

Он не пытался смягчить.

— Почему? — спросила я.

Дарион не ответил сразу. На третьем ярусе ветер шёл через окна, поднимал край родовой ленты, трогал мои волосы. Внизу, за стенами башни, просыпался город. Здесь время казалось отдельным.

— Потому что так было легче, — сказал он наконец. — Если твоя подпись настоящая, значит, я не предал. Если ты сама отступила, значит, моё молчание — не жестокость, а уважение к твоему выбору. Если Бран прав, значит, я не обязан смотреть тебе в глаза и спрашивать, почему ты больше не сидишь рядом со мной в Совете дома. Я был зол. На тебя. На себя. На то, что равная клятва, которой я гордился, стала оружием против моей власти. И когда мне показали бумагу, где ты будто сама отказалась, я выбрал поверить. Потому что это освобождало меня от необходимости признать, что я не справляюсь с тем браком, которого сам захотел.

Он говорил ровно, но с каждым словом я чувствовала, как внутри меня что-то натягивается. Не жалость. Не прощение. Правда. Грязная, болезненная, некрасивая.

Его обманули.

Но поверил он сам.

И наконец произнёс это не колокольне, не Оринту, не Саве. Мне.