Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 88 – Лилия Тимолаева

Я отступила.

Круг погас.

На двери осталась только фраза:

«Выбери, чего ты хочешь от последнего звона: вернуть старый брак, разрушить его окончательно или заставить Дариона самому признать правду».

Я закрыла глаза.

И впервые с той минуты, как колокольня назвала его лжецом, поняла: самый страшный выбор будет не между любовью и местью.

А между болью, которая хочет ударить, и правдой, которая требует, чтобы виновный сам открыл рот.

Глава 10. Клятва, которую спрятали

Я не спала всю ночь.

После того как на внутренней стороне двери погасли три возможных пути, колокольня долго молчала. Огонь в очаге снова занялся сам, но горел ровно и низко, не бросая по стенам ни тревожных теней, ни золотых вспышек. Казалось, башня дала мне выбор и отступила, не желая больше подталкивать, объяснять или пугать.

Это оказалось тяжелее любого звона.

Когда колокольня говорила, я могла злиться на её загадки. Когда показывала ленты, спорить с Оринтом, требовать смысла, цепляться за документы и видимые следы. А теперь передо мной лежали не доказательства, а три дороги, и ни одна не была чистой.

Вернуть старый брак.

Разрушить его окончательно.

Заставить Дариона самому признать правду.

Я сидела в комнате хранителя за старым столом, на котором Оринт разложил три ленты. Вернее, не совсем ленты — их отражения, как он сказал. Моя настоящая скрытая брачная лента оставалась на первом ярусе, родовая — на третьем, а та, что принадлежала голосу Дариона, проступала только там, где к ней прикасался его выбор. Колокольня не позволила снять их с мест, но к ночи на столе появились три тонких тканых следа: бело-золотой — мой, тёмно-красный с гербом Грантов — родовой, и узкий, почти чёрный, с серебряной подписью Дариона.

Они лежали рядом и не касались друг друга.

Между ними оставались узкие полосы пустого дерева, такие ровные, что мне казалось: стоит подвинуть одну ленту ближе, и весь стол ответит звоном. Я не двигала. Только смотрела, пока глаза не начинали болеть от пламени, отражённого в нитях.

Сава давно ушла в комнату записей, но, кажется, тоже не спала. Иногда оттуда доносился шорох бумаги или короткий скрип пера. Она приводила в порядок свидетельства, которые успела собрать за день, копировала отметки с приказа Брана, заносила найденный браслет Кассары в отдельную запись. Архивистка умела бороться не мечом и не огнём, а строкой. После этой ночи я впервые поняла, почему Палата боится городских архивов почти так же, как колоколов.

Оринт сидел у очага и чинил один из малых шнуров, пострадавших от печатей молчания. Он работал без суеты, но внимательно, длинными пальцами распутывая старые волокна, вплетая в них новую золотую нить, иногда прислушиваясь к тому, как шнур отзывается. Я уже не спрашивала, как можно слушать верёвку. В этой башне каждое непонятное дело рано или поздно оказывалось важным.

— Вы всё равно не уснёте, — сказал он, не поднимая головы.

Я посмотрела на него.

— Это совет или издевательство?

— Наблюдение. Советы вы всё равно принимаете выборочно.

— А если я выберу неправильно?

Оринт затянул узел на шнуре и только потом ответил:

— Неправильно для кого?

Я опустила взгляд на три ленты.

— Для себя. Для города. Для женщин, которые принесли свои ленты. Для рода Грантов. Для правды. Выберите любое, всё звучит достаточно тяжело.