Книга Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон!, страница 98 – Рика Лав

— Прости меня, маленькая госпожа, — произнес он хрипло. Я с удивлением заметил, что его глаза увлажнились и усмехнулся. Знал же, что они — просто глупцы, взращенные на гнилых законах. Ничего, выжжем дурь и из них. — Прости за те слова, что я сказал. Это было подло, жестоко и несправедливо. Я очень раскаиваюсь!

Тарн кивнул вдогонку, не поднимая глаз, но голос его был сиплым:

— Прости и меня, госпожа Аника. Я был дураком. Глупым, невоспитанным дураком. Больше это никогда не повторится. Клянусь!

Девочка молчала, глядя на них, и в натянутой тишине было слышно лишь тяжелое дыхание мужчин. Я и сам замер, ожидая ее ответа как приговора, отчего-то. Сара и Фания стояли в ожидании, но напряжение в их позах понемногу спадало.

И тут уголки губ Аники дрогнули, и на ее лице расцвела безоблачная улыбка. Она сделала шаг вперед, потом еще один, подойдя к Тарну, который, казалось, вот-вот разрыдается от стыда. Малышка осторожно протянула руку и погладила его по склоненной голове.

— Не плачь, дядя, — тихо сказала она, ее голосок прозвучал убийственным колокольчиком в гробовой тишине. — Я не обижаюсь. Правда-правда.

От ее прикосновения и этих слов плечи Тарна задрожали, и он, не силясь больше сдержаться, сдавленно всхлипнул и уткнулся лицом в пол.

Грегор, услышав это, опустил голову ниже и резким движением рукава утер глаза.

Я кивнул удовлетворенно, видя словно наяву, как камень равнодушия сдвигается с души этих воинов. С этим можно работать. Потом развернулся к Фании и Саре:

— Спасибо, что позволили нам войти. Мы больше не потревожим вас.

Сара кивнула, смотря на склоненных воинов с тенью былого сомнения, но уже без прежней ненависти. Фания же, опять прижимала к себе Анику, и ее взгляд уже был не таким хмурым. Скорее — задумчивым.

Мы вышли из усадьбы, и я потащил мужчин за собой, обратно в лагерь. Но теперь вел я уже не двух черствых воинов, а двух раскаявшихся окаменевших от стыда Даргов.

Вечер спустился на лагерь медленно, окрашивая небо в оттенки красного и золотого. Закат был красивым — огненным, ярким, таким, какие бывают только накануне дождей, когда воздух чист и прозрачен, а солнце садится за горизонт неспешно, словно прощаясь с миром.

Воины закончили дневные дела, патрули сменились, дежурные разожгли костры, достали припасы. Охотники вернулись с добычей, и лагерь наполнился запахами жареного мяса, дымом костров, мужскими голосами и смехом.

Я сидел у своего костра вместе с Дереком и еще несколькими старшими воинами, наблюдая, как повар ловко разделывает тушу, нанизывает куски мяса на длинные вертела, устанавливает их над углями. Жир капал на раскаленные угли, шипел, вспыхивал маленькими язычками пламени, и запах становился все более аппетитным, заставляя желудок урчать от голода.

Кроме мяса была каша — густая, сытная, сваренная в большом котле над костром, с добавлением сушеных овощей и специй. Были лепешки — теплые, только что испеченные прямо на углях, хрустящие снаружи и мягкие внутри. Было разбавленное вино — терпкое, которое мы пили из простых деревянных кружек.

Походная еда. Простая, но вкусная, особенно после долгого дня, полного напряжения и конфликтов.

Дерек откусил кусок мяса, прожевал, запил вином, потом повернулся ко мне:

— Ты сегодня удивил меня, Генерал.