Книга Пленница судьбы, страница 41 – Элиан Вайс

— Покажи мне эту свою правду, — потребовала она, выгибаясь ему навстречу, впиваясь ногтями в его спину, сдирая с него тяжелую ткань камзола и рубашки. — Всю. Абсолютно всю. Без твоей королевской цензуры.

Он засмеялся. Это был низкий, гортанный, вибрирующий смех, который волной прошел по ее позвоночнику и отозвался сладкой судорогой в мышцах.

— Ты пожалеешь, маленькая глупая королева, — пообещал он, стаскивая с бедер остатки одежды.

— Пожалею, — согласилась она, обхватывая его мощные бедра своими ногами и притягивая к себе, чувствуя жар его естества. — Но не сейчас. Сейчас — заткнись и иди ко мне.

Он вошел в нее резко, одним глубоким, яростным толчком — без прелюдий, без подготовительных ласк, заполнив ее до самого предела, до легкой боли, граничащей с эйфорией. И Ария закричала. Это был крик не боли, а оглушительного облегчения. Как полно. Как анатомически правильно. Три дня агонизирующей пустоты закончились одним этим движением.

Он двигался жестко, яростно, первобытно, как будто хотел трахать саму ее душу, наказать за эти три дня молчания и гордыни. Каждый мощный толчок отдавался электрическим импульсом в позвоночнике, уходил в затылок, заставлял поджиматься пальцы на ногах. Ария кричала в голос, не сдерживаясь, не заботясь о страже за дверью и о репутации. Весь мир сузился до их сплетенных тел.

— Сильнее, — потребовала она, и он подчинился с рыком, переходя на животный темп. Кровать затрещала под ними, не выдерживая напора, подушки разлетелись в стороны, балдахин угрожающе закачался. Ария вцепилась в деревянную спинку кровати, чтобы не слететь на пол, и чувствовала, как каждое его резкое движение заставляет реальность меркнуть, превращая ее в чистый сгусток ощущений.

— Смотри на меня, — приказал он, схватив ее за подбородок.

Ария подняла затуманенные страстью глаза и посмотрела в его лицо. В алых провалах его зрачков она видела не только похоть, не только желание обладать. Там, на темном дне, плескалась вселенская боль. Там пряталось бесконечное, ледяное одиночество. И там была иссушающая тоска по чему-то, чему он даже не мог дать названия.

Не понимая, что делает, она потянулась к нему не телом, а магией — тем самым даром, что проснулся в ту ночь. И почувствовала. Её сознание провалилось в его, и видения хлынули потоком, смывая реальность спальни.

Вспышка. Маленький мальчик пяти лет, не старше. У него копна светлых волос и огромные, совсем не детские алые глаза, которые еще не горят адским пламенем, а лишь тлеют, как угольки в затухающем костре — в них плещется страх. Он сидит в углу огромной, холодной комнаты, обхватив руками острые коленки. Одежда на нем богатая — расшитый серебром бархат, — но она измазана грязью и чужой кровью. Не его. Кровью тех, кто приходил убить его сегодня ночью. «Никто не придет, — шепчет мальчик пересохшими губами, раскачиваясь из стороны в сторону. — Никто никогда не придет». Дверь открывается, и входит высокий мужчина с клубящейся черной магией. Мальчик поднимает голову, в глазах вспыхивает отчаянная надежда. «Отец!» Голос ломается в детском дисканте. Мужчина смотрит на него с брезгливым равнодушием: «Ты жив. Жаль. Я надеялся, что твои враги избавят меня от необходимости иметь дело с таким жалким наследником». Он поворачивается и уходит, и мальчик остается один. Снова. Всегда один.