Книга Охота на сокола. Генрих VIII и Анна Болейн: брак, который перевернул устои, потряс Европу и изменил Англию, страница 236 – Джон Гай, Джулия Фокс

Новости Хьюси оказались преждевременными. 19 мая Уайетт и Пейдж находились в Тауэре, но вскоре их освободили, причем Уайетта почти сразу же⁴⁰. Уайетта отпустили по инициативе Кромвеля, Пейджа – по распоряжению короля, не без участия Эдварда Сеймура. 10 мая отец Уайетта, престарелый сэр Генри, получил письмо от Кромвеля, в котором тот «к его великому утешению» заверял отца, что его сыну ничего не угрожает. Пейдж в письме леди Лайл от 18 июля писал: «Я уже давно на свободе, а король – мой добрый и милостивый господин. До сих пор я не прилагал особых усилий, чтобы вновь служить при дворе,– продолжает он,– а поскольку король был так добр, что дал мне свободу, я больше подхожу для сельской жизни, чем для придворной». (Позже ему пришлось взять свои слова обратно, когда он вернулся ко двору, став в 1544 году камергером принца Эдуарда, сына Джейн Сеймур)⁴¹.

Более загадочными представляются мотивы ареста Уильяма Бреретона – в источниках о них не говорится ни слова. Возможно, он был слишком тесно связан с Джорджем Болейном или оказался жертвой затянувшейся вражды с Кромвелем, которая началась с нарушений, допущенных им в его бытность казначеем Честера. Находясь в этой должности, он мешал Кромвелю в осуществлении некоторых правительственных реформ на территории Валлийской марки^[120]. Самым известным нарушением стало узаконенное убийство Джона ап Гриффита Эйтона, его бывшего заместителя, который был повешен вопреки приказу Кромвеля. Арест Бреретона не навредил карьере его младшего брата, Юриана. Он продолжал преуспевать при дворе и даже помогал вдове Уильяма⁴².

3 мая Бейнтон предложил допросить придворных дам и фрейлин из ближнего окружения Анны. Как выразился он сам, он «много размышлял» над [поведением] Марджери Хорсман: она «странно вела себя по отношению ко мне в последнее время, учитывая то, что я был ей другом»⁴³. Бейнтон не догадывался о том, что последние полгода Хорсман добивалась расположения Кромвеля. Когда потребовалось замолвить слово за одного из ее кузенов, который пытался получить в аренду земли прихода Диэрем в Норфолке, она знала, что обратиться следует к Кромвелю, а не к Анне⁴⁴.

Кромвель позже утверждал: «…столь отвратительны были прегрешения королевы, выражавшиеся в распутном образе жизни и других обидах, чинимых Его Величеству, которые стали обычным явлением, что многие дамы ее личных покоев и камеристки не могли более скрывать свое отношение к этому»⁴⁵. Говорят, что первой, кто вызвал подозрения из-за своего неподобающего поведения, была Элизабет Браун, герцогиня Вустер, сестра сэра Энтони, которая в то время находилась на пятом месяце беременности. Когда ее брат упрекнул ее в том, что она излишне кокетлива с противоположным полом в покоях королевы, она, не подумав, сболтнула, что и королева бывает замечена в подобных проступках. Де Карль обращает внимание на то, что Браун выступила в роли обвинительницы Анны. В его поэтической версии этой истории наиболее обличительные показания дает некая дама, которая приходится «сестрой одному добропорядочному советнику». Рассказ де Карля совпадает с версией обвинения, изложенной в Лансдаунской рукописи, хранящейся в Британской библиотеке. В этом откровенно искаженном повествовании на французском языке изобличительницей является сестра некоего «Антуана Бруна», которого ошибочно называют врачом Генриха⁴⁶.