Книга Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей, страница 60 – Арина Арская

— Какие у вас разговоры, — мама смеется.

— Мама! — повышаю голос.

— Да на кухне это у вас было, — мама вздыхает. — На нашей кухне. У холодильника. Этот негодник зажал тебя в углу…

— Точно, — Паша кивает. — На кухне.

И правда.

Теперь вспоминаю, как я лезу за молоком… делаю быстрый глоток из бутылки, возвращаю ее в холодильник, а тут подкрадывается со спины Паша и спрашивает, что я делаю.

Я вскрикиваю, разворачиваюсь к нему, а он мне заявляет, что у меня молоко осталось на верхней губе.

Я хотела вытереть рукавом джемпера, а он взял и поцеловал меня.

Сглатываю, и по спине, как тогда прокатывается волна жара, а затем мурашек.

Я тогда сбежала из кухни, потом столкнулась с мамой у лестнице и она спросила, что случилось, а я взяла и призналась, что Паша меня поцеловал.

Она фыркнула, что рано я даю ему себя целовать. Неприлично. Хотя мне уже восемнадцать было.

По-моему в восемнадцать лет неприличных поцелуев не бывает.

Я медленно отодвигаю от себя почти пустую бутылку молока и тянусь к телефону:

— Ладно, мам, спасибо.

— Как ты могла забыть свой первый поцелуй? — мама намерена меня немного повоспитывать. — Ты меня удивляешь, Мира.

— То есть к Паше у тебя претензий нет?

— К Паше претензии будут у его мамы, — хмыкает. — Мы с ней тогда так распереживались за вас, а вы взяли и забыли.

— Спокойной ночи, Виктория, — Паша сбрасывает звонок и откидывается на спинку стула.

И опять на кухне молчание. Я и Паша смотрим на бутылку молока и вздыхаем. Забыли, перепутали и… как же это было давно.

Непростительно давно.

Даже не верится, что мы были глупыми восемнадцатилетними, которые прятались от родителей, чтобы пообжиматься и поцеловаться.

Никто из нас тогда не думал, что нам будет по сорок пять лет.

— Что-то еще грустнее стало, — Паша постукивает пальцами по столешнице.

Я смотрю на Пашу, а он на меня, и я готова заплакать, потому что… и правда очень грустно, что наши восемнадцать лет остались в прошлом.

Наверное, я и забыла наш первый поцелуй, чтобы сбежать от грусти и тоски по юному лету у холодильника, у которого меня однажды поймал наглый Паша. У него тогда волосы были не та коротко стрижены, а на лбу не было этих глубоких морщин от гнева и раздражения.

— Паш, что с нами стало?

И спрашиваю не я, а та девчонка, которая краснела на семейных ужинах от подмигиваний юного Паши. От его ухмылок и воздушных поцелуев украдкой.

Я-то прекрасно знаю, что с нами произошло, а та я из прошлого в шоке.

Развелись?

— Не знаю, — Паша пожимает плечами, — а когда я искал ответа у моих родителей… то они советовали раздельные спальни и подождать, когда… все успокоится. Как сказала моя мама, все однажды устаканиться и ты успокоишься.

— Мы могли бы стать копиями наших родителей, — отворачиваюсь от Паши, — может быть, так было бы проще.

— Тогда бы я не увидел тебя в красном платье и на шлюшьих шпильках.

Паша хочет засмеяться, но у него не выходит . Он лишь тяжело вздыхает. Хрипло и прерывисто.

— Я теперь думаю, что я разучился любить, Мира, — тихо признается он. — Что я это оставил там, в прошлом, а теперь любить не умею… Да, мне понравилось, что ты устроила бунт. Платье, каблуки, но… Я же до этого любил тебя без бунтов, — смотрит на меня одним уцелевшим глазом, — и без бунтов хотел. Мне было фиолетово в каком ты платье и каких туфлях. Хоть в мешке из-под картошки…