Книга Развод. Между нами только ненависть, страница 15 – Арина Арская

Стягивает кольцо с кончика пальца, задумчиво разглядывает его несколько секунд и поднимается на ноги.

Прячет кольцо в карман брюк и шагает к стеллажу с киями. Открывает стеклянную дверцу и коротко говорит:

— Свободна.

— Дима, я тебя очень прошу, — разворачиваю сына к себе за плечи и заглядываю в его недовольные глаза, — поехали со мной. Тебе тут нельзя оставаться.

Может быть, я зря сейчас пытаюсь сына уговорить поехать со мной, потому что я нарушаю правила “хорошей почти бывшей жены”, но разве я могу оставить мальчика с таким психованным уродом?

— Дима…

— Мам, отстань, — отмахивается от меня.

Встает с кровати с планшетом и садится за стол, буркнув:

— Я же сказал, что я никуда не поеду.

— Ты его боишься, да? — шепотом спрашиваю я. — Боишься? — тяну к нему руку. — Милый, мы что-нибудь придумаем. Слышишь? И он согласен тебя отпустить, если ты сам примешь такое решение.

— Ты меня не слышала? — поднимает на меня колючий взгляд. — Я остаюсь с папой.

— С ним быть опасно…

Дима вскидывает бровь и смотрит на меня, как на дуру, и меня опять начинает трясти, но уже не от страха, а от обиды.

— Ты же видел, он меня… ударил… он не в себе.

— Ты достала орать, — Дима кривится. — Он тебя просил не кричать. Несколько раз, мам.

— Ты не понимаешь…

— У тебя даже щека не покраснела, — Дима откладывает планшет.

Разминает плечи, а потом, глядя мне прямо в глаза, сам себя бьет по правой щеке, которая незамедлительно краснеет.

Скрещивает руки на груди:

— Как-то так, мам.

— Ты зачем себя ударил? — в растерянности шепчу я.

Глупый вопрос, ведь я прекрасно поняла, что хотел мне донести сын: Марк дал мне слабую пощечину, а я, дура и истеричка, зря развожу трагедию. Щека же не покраснела.

— Дело не в силе, а в унижении, — пытаюсь оправдаться. — Так нельзя.

— Как и кричать, — Дима пожимает плечами, — обзываться. Что, мам? У меня, знаешь, тоже есть в классе такая же истеричка, которая прыгает на пацанов, обзывается и считает, что раз она девка тупая, то ей можно раскрывать свою хлеборезку без повода.

Я медленно моргаю.

Мой маленький медвежонок говорит какие-то жуткие вещи.

— И в каждом классе есть такая дура, — хмыкает Дима. — И как ни проси, как ни говори… Пофигу. Она девочка и ей можно хамить, да?

Кажется, у моего сына в классе есть явные проблемы с какой-то девочкой, и в ситуации со мной и Марком он увидел именно свое раздражение на агрессию одноклассницы.

— И знаешь, пока Васек не втащил ей, эта Алена не успокоилась, — Дима щурится на меня. — Дал ей оплеуху за педика, и что ты думаешь?

Вероятно, девочка, заткнулась и перестала практиковаться в оскорблениях в сторону одноклассников.

— А надо было терпеть? — Дима вскидывает бровь выше. — Терпеть, когда тебя словесно опускают? Когда унижают? Когда чувствуют свою безнаказанность?

Вот с кем меня сравнивает сын.

С обнаглевшей одноклассницей, которая решила, что ей можно говорить всякую чушь, потому что она — девочка? Потому что она особенная?

— Милый… я… но ведь папа меня обидел, — шепчу я. — У него другая женщина… Он меня предал…

— Но ты была все равно истеричкой, — хмыкает Дима. — Это было стремно, мам. Прям стремно.

Отворачивается от меня вместе со стулом и опять ныряет в планшет, зло выдвинув вперед нижнюю челюсть.