Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 61 – Арина Арская

Я будто отключаюсь на несколько минут.

За окном смеётся Катюша. Кричит Артур. Где-то там — Слава. С его болью. С его правдой. С его женой, которая так и не нашла в себе смелости быть честной.

И я понимаю, что бывшая свекровь права. Мы опоздали. На десять долгих лет.

Но я тогда не могла со Славой говорить, потому что… потому что моя честность родилась лишь после двух разводов, третьих родов, агрессии и отвержения от сыновей, разочарования в жизни.

И сейчас не стоит усложнять жизнь.

Надо закрыть сердце, натянуть улыбку и жить без оглядки на прошлое. Без лишних разговоров, без лишних мыслей, без лишней боли.

— Мама! — в библиотеку врывается Лора. — Пошли прятаться!

Да.

Надо солгать.

Солгать самой себе, что сегодня ничего между нами со Славой не произошло. Солгать и поверить.

И спрятать свою правду так глубоко, чтобы о ней забыть.

Слава принял то же самое решение, и оно единственно правильное в нашей ситуации.

Жарко.

Я и мои сыновья, Костя и Гриша, тащим батут из гаража на аздний двор, где уже слышен нетерпеливый визг Катюши и сердитый возглас Артура.

Я почти не чувствую тяжести в мышцах — вся она собралась где-то глубоко внутри, в груди, свинцовым, муторным комом.

Мысли путаются, жалят и кусаются, как разъяренные муравьи в разрытом муравейнике.

Зря. Зря я снова полез в эту глубокую, болезненную яму. Зря попытался достучаться до Маши, потребовать честности.

Какой толк?

Вот что дал мне разговор с Кариной в библиотеке? Лишь острую, как края разбитого стекла, боль. Сожаление о десяти годах, которые невозможно повернуть вспять. И дурацкие, бесполезные вопросы, от которых тошнит.

А могло ли быть иначе? Где мы свернули не туда? Что, если бы я…

— Осторожно, пап, — тихо, без раздражения, предупреждает Костя, и я спотыкаюсь, едва не входя в пышный куст пионов. Резкий, сладковатый запах их лепестков бьет в нос.

Кивнув, аккуратно обхожу куст, перешагиваю через низкую клумбу с молодыми георгинами. Смотрю на сыновей. Гриша, уперевшись плечом в раму батута, дышит ровно и глубоко. Костя, мой старший, смотрит куда-то в сторону дома, в его взгляде — та же усталая отстраненность, что и у меня. Взгляд взрослого мужчины, обремененного своим прошлым.

И прежде чем мозг успевает обдумать и отфильтровать, слова вырываются сами, тихо, почти шёпотом, вопреки всем данным себе обещаниям забыть и отпустить:

— Мальчики… поговорите с мамой.

— Предлагаю передохнуть, — хрипло говорит Гриша, и мы втроём, как по команде, опускаем батут на траву. Отдышавшись, он смотрит на меня, щурясь от солнца. — В каком смысле «поговорите», пап?

Я провожу рукой по взмокшим волосам. Мне кажется, что я даже на ощупь чувствую на голове проклятую седину.

Черт. Это не должно было сорваться с языка.

Совсем не это я хотел сказать. Я хотел сказать «давайте быстрее, нас ждут» или «какой же он тяжелый».

Но нет. Какая-то часть меня, та самая, старая, глупая и раненная, взяла верх над ртом и языком.

Закрываю глаза на секунду. Открываю. Сыновья смотрят на меня с немым вопросом, и в их глазах я вижу не детское недоумение, а взрослую настороженность. Они тоже чувствуют, что что-то не так. Что отец, который обычно собран и строг, сегодня ведет себя странно.

Пытаюсь улыбнуться, но получается кривая, неубедительная гримаса. В груди — та самая трещина, больная и ноющая.