Книга Босс перевоспитанию (не) подлежит, страница 154 – Арина Арская

— Руслана, — шепчет она, — случайно, не удар хватил? Что-то он какой-то... бледный. И, кажется, не дышит.

Я делаю еще один шаг. Теперь я почти вплотную к его спине.

— И знаешь, — говорю я тихо, почти шепотом, — ты еще даже не представляешь, как ты влип.

— Если предыдущие жены тебе позволили с ними развестись, то я этого не позволю, — прищуриваюсь в его напряженную спину. — Мне одного развода хватило. И я тебе не позволю сбежать от меня на свободу.

С крыльца снова шёпот. Теперь уже более встревоженный.

— Саш, — охает мать Руслана, — что-то, кажется, правда... Либо инфаркт, либо инсульт…

Она торопливо семенит к лестнице. Голубое платье колышется, серьги-шары раскачиваются. Отец Руслана хмурится и тоже делает шаг вперед.

И в этот момент Руслан вздрагивает всем телом.

Резко, крупно, будто его током ударило. Хватается одной рукой за перила и начинает медленно оседать.

Я вижу его лицо в профиль. Оно бледное. Белое, как мел. На висках блестит испарина, капельки пота скатываются по скулам, теряются в щетине.

— Сыночек! — мать Руслана слетает с крыльца. — Сыночек!

Она приседает рядом с ним, хватает его за руку.

Я ойкаю.

Кидаюсь к Руслану. Я почти падаю, но удерживаю равновесие. Одновременно шарю рукой в сумке. Пальцы лихорадочно перебирают содержимое: кошелек, ключи, пакет бумажных платков, маленькая косметичка...

Где же оно?

Мне же 46 лет. В моей сумочке есть и нашатырный спирт, и валерьянка, и таблетки от головной боли.

Нащупываю маленький пузырек. Стеклянный, с резиновой пробкой. Вытаскиваю его, одновременно приседая рядом с Русланом на ступеньку.

Он смотрит на меня. Поворачивает голову медленно, будто шея затекла. И я вижу его глаза — от радужки почти ничего не осталось. Зрачки расширены так, что светло-серая радужка превратилась в тонкий ободок.

— Господи, — шепчу я.

Он дышит тяжело и глубоко. Грудная клетка ходит ходуном. На лбу блестит пот. Я откручиваю пробку с нашатырем. Едкий, удушливый запах ударяет в нос, щиплет глаза, вызывает слезы. Подношу пузырек к его лицу.

— Дыши, — командую я. — Глубоко. Давай.

Руслан делает вдох. Глубокий, шумный, почти судорожный.

И даже не морщится.

Только говорит хрипло:

— Что это за дрянь вонючая? Решила меня отравить?

Он решительно отбирает у меня пузырек. Протягивает бутылек матери.

— Мама, — командует он, — забери эту дрянь у нее.

А потом снова смотрит на меня.

И молчит.

Я ощупываю его лицо. Ладони ложатся на скулы. Они колючие от щетины. Кожа горячая. Горячее, чем должна быть. Липкая от испарины. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются желваки, как ходит челюсть.

— Сыночек, — мать Руслана садится рядом с ним на ступеньку.

Отец Руслана взволнованно отступает к двери.

— Я пошел скорую вызывать! — голос его срывается на старческий фальцет.

Я хлопаю Руслана по щекам. Не сильно, но ощутимо. Ладони шлепают по горячей, мокрой коже.

— Ты не думай, — говорю я, заглядывая в его расширенные зрачки, — что я тебе позволю сейчас Богу душу отдать. Особенно сейчас, когда я тебе призналась в любви. Это будет совсем подло с твоей стороны! Влюбилась и похоронила?

Руслан моргает. Водит кадыком и вдруг начинает шарить рукой по груди. Его пальцы дрожат, скользят по ткани пиджака, по пуговицам рубашки.

— Господи, — шепчу я, чувствуя, как холодок страха пробегает по позвоночнику, — неужели все-таки сердце?