Онлайн книга «Виват Елисавет!»
|
Пока у Владимира заживала рана, времени даром не теряли. Дилье с прежней дотошностью принуждал его ежедневно фехтовать, держа шпагу в левой руке и не делал скидки на ранение. — Я скверный учитель! — сокрушался он. — Моя небрежность, непростительная, глупая небрежность едва не стоила вам жизни! Я же почти не тренировал вас в фехтовании левой рукой. А ведь противнику гораздо труднее совладать с тем, кто держит оружие в левой руке! И вновь они упражнялись целыми днями. Филипп, едва рана как следует зажила, тоже присоединился к тренировкам. Дилье был недоволен. — Господа, — сетовал он, — вы растеряли всё ваше умение! Это никуда не годится! Фехтование, как любое искусство, требует каждодневных тренировок! Хотя бы часа по два в день, но надобно заниматься. * * * Вечером, в день приезда, у Владимира и его гостя состоялся странный разговор. Они сидели в гостиной за бутылкой венгерского, из окна тянуло сыростью, ветер чуть шуршал в мокрых ветвях, и с листьев время от времени срывались тяжёлые крупные капли. — Вы очень изменились, граф, — сказал вдруг Дилье. — Раньше у вас внутри будто факел пылал, а теперь лишь редкие искорки изредка вспыхивают… И Владимир заговорил о Соне, в первый раз за прошедший год произнося вслух её имя. Слова лились неудержимым потоком, как река, прорвавшая запруду. Он не мог остановиться, обнажал даже самое сокровенное, о чём никогда и никому не рассказывал, и отчего-то не чувствовал стыда. Должно быть, стыду просто не осталось места в вывернутой наизнанку душе, корчившейся от боли. Симон де Дилье слушал внимательно. Горячие чёрные глаза, обычно светившиеся задором, теперь смотрели серьёзно и печально, и Владимир был благодарен ему за этот взгляд. — Какой вы счастливый человек, Владими́р, — проговорил француз грустно, он произносил имя графа с ударением на последний слог. Владимир решил, что ослышался. — От моей Мари не осталось ничего… Я бы, верно, полжизни отдал за то, чтобы у меня был сын. Её сын… В голосе Дилье прозвучала такая му́ка, что у Владимира перехватило горло. Дилье поднялся и отошёл к окну. Отвернувшись, долго глядел на сад, занавешенный кисеёй дождя. Когда заговорил вновь, голос звучал уже ровно, но тускло и бесстрастно. — Она умерла от оспы, — не оборачиваясь, произнёс он, — у меня на руках. Как же я мечтал тоже заболеть! Не думал, что смогу жить без неё… У нас говорят: «Время врачует даже тяжёлые раны». Неправда, не врачует. С тех пор минуло почти десять лет. А боль так и не притупилась. И эта боль будет со мной всегда… Я изменил свою жизнь. Всю. Имя, нрав, род занятий, даже обличье… Я уехал из Франции… У меня были женщины, и не одна, но это всё происходило с другим человеком… Жермон де Дилье умер вместе с Мари Дюран. Вам тоже придётся научиться жить с этим. Но вам проще — у вас есть сын. Наутро после странного разговора Владимир зашёл в детскую. Ефросинья, нянька малыша, бросилась навстречу: — Барин! Как хорошо, что вы воротились! Гляньте! Он ходит! Серьёзный щекастый бутуз стоял, ухватившись пухлой ручкой за люльку. — Никитушка, — позвала женщина, — поди сюда, соколик! Покачиваясь на непослушных ножках, ребёнок медленно и неуверенно пошёл к ним. Он сосредоточенно глядел себе под ноги и, верно, от этого подошёл не к няньке, а к Владимиру. Остановился перед ним, поднял голову, покачнулся. На графа уставились большие, серо-голубые глаза в густых угольно-чёрных ресницах. Сонины глаза… |