Книга Не нищая жена, страница 36 – Денни Смит

Она выпила залпом стакан, и тут же налила еще один, но не спешила пить, в задумчивости рассматривая кабинет отца. С момента приезда тот так и не переступил его порог, по-видимому посчитав, что разобрать бумаги и заниматься делами поместья — теперь обязанность его зятя, которому он оказал высокую честь, милостиво разрешив жениться на дочери. Не разобрала их и Эмили.

В кабинете по-прежнему царили беспорядок и запустение, а по углам свисала паутина, как и в первый день. Но это было единственное место, неприступная крепость, которая пока не пала под напором экономки.

Вдруг у самого входа раздалась шаркающая неуверенная поступь маркиза. Дверь, негромко скрипнув, отворилась, а Эмили пожалела, что позабыла ее закрыть сегодня. Сквозь дверной проем выглянула голова отца.

— А, вот ты где, — проговорил он заплетающимся языком и уставился на стакан в ее руке.

Эмили по привычке попыталась прикрыть его, но тщетно. В глазах мужчины она уже успела разглядеть нездоровый, алчный блеск.

— Что это у тебя? — проговорил он и медленно, еле стоя на ногах, подошел к дочери.

Та сжалась, не понимая, чего же от него ожидать. А маркиз выхватил у нее из рук бутылку, принюхался и неожиданно вернул.

— Я так и знал, что этим все закончится, — гордо проговорил он, как будто в том, что дочь одна в Сочельник пьет дрянной портвейн есть хоть малейший повод для гордости, и потрепал по растрепанным, давно не расчесанным надлежащим образом волосам — Вечно строила из себя благородную, — добавил он, совсем позабыв о фамильной гордости, и приложился к ее виску в отвратительном, влажном поцелуе, — Я знал, что ты моя плоть от плоти. Хорошего праздника, дочка.

Он удалился, оставив Эмили в оцепенении. Та долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить, что только что произошло, но не находя ответа. Наконец опомнившись, она решила забыть об этой сцене и залпом выпила второй стакан, призванный помочь ей в этом.

Горло и грудь обжигало, но тоска начинала развеиваться, отчаяние отступило. Но не пришла обычная легкость, а лишь какое-то тупое равнодушие, готовое сорваться и проступить не то слезами, не то яростью, не то бесшабашным весельем.

Завтра она опять будет мучиться тошнотой, головной болью и жалостью вперемешку с отвращением, но это будет только завтра, а сегодня, в эту ужасную, отвратительную ночь ее не будут волновать такие мелочи.

И только когда бутылка была почти пуста, а сознание начало плыть, она услышала, как в коридоре по направлению к ее убежищу раздалась чья-то твердая уверенная поступь. Во второй уже раз за эту ночь она подумала, что зря не закрыла дверь, но кто бы мог подумать, что кому-то захочется нарушить ее уединение тогда, когда каждый стремиться провести время в кругу друзей или родных.

А затем в темном дверном проеме, где света от догоравшего камина еле хватало, возникла огненно-рыжая голова ее мужа.

Он стоял на пороге, засыпанный снегом, в дорожном плаще, с лицом, исчерченным усталостью и тенями, залегшими под глазами. Его взгляд скользнул по комнате — по пыльным полкам, по почти пустой бутылке у нее в руках, по ее распущенным тусклым волосам, по одутловатому нездоровому лицу, на котором, она знала, застыла маска пьяного оцепенения. Он видел ее всю — униженную, опустившуюся, потерявшую последние остатки достоинства.