Книга Не нищая жена, страница 276 – Денни Смит

Он увидел кресло брата в первый же день. Оно стояло у окна — обтянутое темно-синим бархатом, выцветшим на солнце до грязновато-серого по краям. Высокие подлокотники лоснились от частого использования. Широкие колеса с железными спицами врезались в ковер, продавив две параллельные колеи: к окну и от окна. И так тысячи раз. Каждый день.

Заметив его взгляд, Альберт пояснил:

— Не обращай внимания, — сказал он, кивнув на кресло. — Это в те дни, когда мне совсем плохо, — и тут же торопливо добавил, как будто желая успокоить брата. — Не переживай. В последнее время мне лучше.

Элвин ничего не сказал. Ему не было никакого дела.

Его мать, та недалекая женщина, которую он оставил в прошлой жизни, тоже временами жаловалась на здоровье — то голова болит, то сердце схватит, то просто «не в силах встать с постели». Элвин давно научился не верить этим жалобам. И потому, услышав нытье брата на здоровье, решил: ну да, видно же, слабый, хилый. Что с него взять? Не его дело. Отец привез его сюда не для того, чтобы он нянчился с больным.

Первые дни мальчики почти не пересекались. Альберт жил в своем крыле, Элвин — в своем. За общим столом встречались редко — Альберту часто приносили еду в комнату, потому что он неважно себя чувствовал. Элвин не придавал этому значения.

Но через неделю это произошло.

Он сидел в библиотеке, располагавшейся неподалеку от покоев брата, — листал книги, разглядывал корешки, привыкал к новому дому. Дверь была приоткрыта, и из коридора доносились обычные звуки: шаги слуг, приглушенные голоса, скрип половиц.

А потом — крик.

Не громкий, нет. Скорее сдавленный, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. А за ним — тяжелый, глухой удар, будто мешок с песком сбросили на пол.

Элвин замер. Прислушался.

— Мастер Альберт! — голос горничной, испуганный, срывающийся. — Срочно позовите доктора!

Элвин не двинулся с места. С минуту сидел в кресле, глядя в раскрытую книгу, и слушал, как в коридоре хлопают двери, кто-то бежит, кто-то отдает распоряжения. Потом любопытство пересилило — или что-то другое, чему он не хотел подбирать названия.

Он вышел в коридор. У двери в комнату Альберта толпились слуги. Кто-то держал нашатырь, кто-то — чистое полотенце. Горничная, бледная, с дрожащими губами, стояла на коленях на пороге и что-то шептала.

Элвин подошел ближе.

Альберт лежал на полу. Скрюченный, с закатившимися глазами, с запекшейся пеной у губ. Его тело била крупная дрожь, руки и ноги дергались в нелепых, неконтролируемых движениях. Он не кричал — он хрипел, издавая какой-то низкий, животный звук, которого Элвин никогда раньше не слышал.

Элвин застыл на пороге. Не от страха — от непонимания. Он видел больных, видел умирающих, видел пьяниц в судорогах. Но такого — чтобы ребенок, почти ровесник, корчился на полу в собственной пене, обмочив штаны, а взрослые слуги стояли вокруг и ничего не могли сделать — такого он не видел никогда.

— Что это с ним? — спросил он. Голос прозвучал ровно, холодное любопытство — не более.

— Припадок, — ответила горничная, не оборачиваясь. — Сейчас пройдет. Отойдите, пожалуйста, вы только мешаете.

Элвин отошел. Не потому, что испугался, а потому, что не хотел быть к этому причастным. Он стоял у стены, смотрел на брата, который бился в судорогах, и не чувствовал ничего, кроме холодного, оценивающего любопытства.