Книга Не нищая жена, страница 273 – Денни Смит

Богатый господин представился его отцом и сообщил, что забирает его — Элвина — с собой.

На крыльцо вышла мать. Она держалась с трудом — плечи ее поникли и вздрагивали, губы были плотно сжаты, словно она боялась, что любое сказанное слово разобьет хрупкую иллюзию, которую она столько лет выстраивала.

В руках у нее был узел с вещами — аккуратно сложенная, добротная одежда — и плетеная корзинка с кое-какой едой: краюхой хлеба, завернутой в чистое полотенце, парой яблок, небольшим куском сыра. Все, что она смогла наскоро собрать сыну в дорогу.

Элвин смотрел на нее и вдруг с острой определенностью осознал: они теперь из разных миров. Ее мир пах молоком, хлебом, яблоками — теми самыми деревенскими, домашними запахами, которые он впитывал с пеленок и которые до сегодняшнего дня казались ему единственно возможными. Здесь, рядом с отцом, от которого исходил дым дорогой сигары и тот самый неуловимый, сладковатый аромат, похожий на запах тепличных цветов, все было иначе.

И эти запахи — незнакомые, чуждые, манящие — вдруг стали для него знаками нового мира, мира, куда матери не было входа. С ее деревенскими замашками, с ее узлом тряпья, с ее корзинкой еды, которую здесь сочтут нищенской подачкой, она останется там — в прошлом. А он уедет в будущее. И между ними отныне пропасть, которую не перепрыгнуть, не перешагнуть, не перекрыть никакой сыновней любовью.

Богатый господин даже не взглянул на нее. Он бросил коротко, не поворачивая головы, словно обращаясь к пустоте:

— Убери тряпье. Еду оставь — не нужна. И не мешай.

Мать замерла, прижав узел к груди. Глаза ее наполнились непролитыми слезами, но она не проронила ни слова. Только кивнула — коротко, покорно, как кивают тем, кому не смеют перечить. И, чуть помешкав, попятилась назад, в темноту приоткрытой двери, будто боялась, что, если не послушает, весь ее тщательно выстроенный мир рухнет.

Элвин смотрел на это с каким-то странным, двойственным чувством. Ему было жаль мать — но лишь самую малость, где-то очень глубоко внутри. Как бывает жалеешь котенка, которого сам должен утопить — жалость есть, но она где-то на поверхности, а внутри уже все решено, рука занесена, и знаешь, что не остановишься.

Гораздо сильнее в нем говорило другое: вкусная еда, о которой она столько лет твердила — теперь его; лучшая одежда, о которой он мечтал, засыпая под ее убаюкивающие рассказы о блестящем будущем — тоже станет его.

И даже этот резкий, пренебрежительный тон отца, его властные жесты, его уверенность в том, что весь мир должен подчиняться его прихотям — все это вдруг перестало казаться обидным, а стало казаться единственно правильным.

Теперь сам Элвин был частью этого мира. Мира, где не спрашивают — где приказывают. Где не благодарят — где берут. И что теперь ему следует как можно скорей порвать с этим глупым деревенским миром матери и окунуться в мир отца, перенять его манеры, язык и запахи.

Все, о чем она говорила столько лет, обретало наконец смысл. Смутные обещания превращались в плоть и кровь. Он, Элвин, сын этого важного человека, скоро сядет за один стол с такими же важными людьми, будет есть с серебряных тарелок, носить сюртуки из тонкого сукна, дышать воздухом, пропитанным дорогими ароматами, и никто — слышите, никто! — не посмеет ткнуть в него пальцем и прошептать: «Безотцовщина».