Книга Фантомные боли, страница 108 – Люсинда Берри

Я зарыдала, положив голову ей на грудь. Первобытные звуки рвались из каких-то неведомых мне глубин. Ее кровь растекалась вокруг моей головы. Появились люди – они бежали, кричали, звали друг друга; замигали красные огни, завыли сирены. И дым. Повсюду дым.

Перед лицом вдруг возникли черные ботинки, и сильная рука встряхнула меня. Встряхнула еще раз.

— Мисс, как вас зовут? Как вас зовут?

Я не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла жить.

— Как вас зовут? Вы помните, как вас зовут? – повторил он, светя мне в глаза фонариком.

Я медленно оторвала голову от ее груди и кивнула полицейскому.

— Помню. Меня зовут Элизабет. Элизабет Рут.

С того дня, когда я побывала у себя на могиле, прошло три недели. По дороге с кладбища я на миг задумалась – не рассказать ли Лизе правду, но тут же отбросила эту мысль и решила сохранить все в тайне. Если бы я ей сказала, она и другие врачи заставили бы меня снова стать Эмили, а я больше не хотела ею быть. Я всю жизнь себя ненавидела и не хотела снова стать собой.

Мать была права насчет нас. Она всегда говорила, что Элизабет сильная, а я слабая, что она умная, а я тупая, и что мне нужно стараться быть похожей на сестру. Но и после того, как нас забрали у матери и мы стали жить с Рутами, все продолжали сравнивать меня с сестрой: мои успехи с ее. И я всегда отставала. Конечно, никто не говорил этого вслух, безжалостно, как мать, но это молчаливо подразумевалось. Боб и Далила были слишком добры, чтобы отчитывать меня, но я увидела все у них в глазах, когда учительница начальной школы позвонила им и рассказала, что на переменке я играла с двумя мальчиками в доктора. Да и потом не раз слышала, как они обсуждали, насколько у меня плохо с головой, не подозревая, что я подслушиваю. И в тот раз, когда меня выписали из больницы после того, как Далила нашла меня в ванне, я подслушала ее жалобы Бобу:

— Просто ума не приложу. Почему она настолько не похожа на Элизабет?

Я бы отдала все, лишь бы стать похожей на Элизабет, и стремилась к этому не меньше, чем ненавидела себя. Все вечно восхищались нашим сходством, словно мы один человек и живем в своем отдельном мире, – но только это последнее и было правдой. Мы жили в своем мире, потому что она единственная меня понимала, однако были полной противоположностью друг другу.

Элизабет родилась со стальным панцирем на сердце, который защищал ее от всякого зла. У меня же, напротив, полностью отсутствовала защита и даже хоть какие-то границы, отделяющие меня от других. У нее была броня, а мои тело и душа никогда мне не принадлежали – в них мог вторгнуться кто угодно. Во мне не осталось ни единой неоскверненной клеточки.

Я росла, восхищаясь Элизабет и поражаясь ее неуязвимости. Это началось еще у матери с ее дорогими друзьями, но продолжалось и после того, как нас от нее забрали и отдали в опеку Рутам. Она была крепкая и сильная, полная стойкости и мужества. Ничто не могло пробить ее защиту. Я понятия не имела, как это ей удается, и отчаянно пыталась подражать ей, – но тщетно. Даже приблизиться не могла.

В тот вечер я убила ее, но вовсе не собиралась становиться ею. Это произошло само собой, почти случайно. Лежа на ее мертвом теле, распростертом на обочине дороги, я сокрушалась, что убила единственную, кого любила, кого боготворила и в ком нуждалась; единственную, кто любил меня больше всего на свете. Я не могла ни представить себе жизнь без Элизабет, ни взять на себя ответственность за ее смерть. Невыносимо было признать, что она мертва, – вот почему, когда полицейский спросил мое имя, я ответила: «Элизабет».