Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 79 – Евгения Якушина

Около десяти в дверь особняка на Пречистенке постучали, дворецкий открыл, и Руднев, которому было уже невмоготу сносить хмурое молчание Белецкого и истеричную суету Никитина, вопреки обыкновению, сам вышел встретить посетителя.

На пороге стоял Кормушин, осунувшийся, словно после тяжёлой болезни. Взгляд его, обычно живой и весёлый, сделался тусклым и блуждающим, под глазами залегли черные тени.

— Дмитрий… Меня отпустили… Мне рассказали… Я не мог один… – бессвязно пробормотал он.

— Пётр! – потрясенно воскликнул Руднев и, обняв товарища за плечи, ввёл его в прихожую.

Казалось, Пётр Семенович не до конца осознавал происходящее. Он безропотно позволил снять с себя заснеженную шинель и безвольно опустился на обитую бархатом скамью.

— Дмитрий, – произнес он, с видимым усилием фокусируя взгляд на друге, – скажи, что всё это неправда.

У Руднева мучительно сжалось сердце.

Давно в особняке на Пречистенке не было таких тяжёлых вечеров.

Трое друзей и Белецкий сидели в полутемной гостиной. Впервые так близко столкнувшиеся с чужим горем, Руднев и Никитин были абсолютно растеряны и подавлены. Они не знали, чем тут можно помочь и просто не мешали Кормушину изливать свою боль, а тот, заботливо укутанный Белецким в плед, сидел в глубоком кресле, уронив огненно-рыжую голову на руки, и безутешно рыдал. Непоседа Никитин метался по гостиной из угла в угол и тоже время от времени шмыгал носом и утирал рукой глаза. Белецкий, безмолвный и неподвижный, словно статуя, скрестив руки на груди, стоял, прислонясь к подоконнику. Руднев забился в угол дивана с альбомом и карандашом, пытаясь, по своему обыкновению, выплеснуть переживания в рисовании. Под его умелой рукой рождался образ прекрасной Зинаиды в обрамлении орнамента из белых лилий.

В доме было тихо. Слуги давно уже спали.

Внезапно в прихожей раздался стук в дверь. Белецкий, беззвучный словно тень, выскользнул из гостиной, через несколько минут вернулся и знаком попросил Руднева пойти с ним.

— Вам передали пакет от господина Терентьева. Принес полицейский, – объяснил Белецкий, когда они оказались за дверью гостиной. – Думаю, это никому из ваших друзей видеть не стоит, особенно Петру Семеновичу.

Дмитрий Николаевич взял из рук Белецкого толстый бумажный конверт и раскрыл.

— Присмотри за ними, – попросил Руднев и направился в свой кабинет.

В конверте были обещанные сыскным надзирателем фотографии и копия медицинского заключения.

— Белецкий, проснись! – Дмитрий Николаевич тряхнул бывшего наставника за плечо.

Тот мгновенного открыл глаза и сел.

Белецкий имел привычку вставать в пять утра, и обычно именно ему приходилось будить Руднева, но никак не наоборот. Он зажёг свечу на прикроватном столике и взглянул на дорожные часы, те показывали начало четвертого.

Дмитрий Николаевич был одет так же, как накануне вечером, и Белецкий понял, что спать этой ночью Руднев не ложился.

— Собирайся. Ты поедешь в следственный морг, – возбужденно заявил Дмитрий Николаевич.

— И что я там буду делать в четыре утра?

— Сначала ты заедешь к Терентьеву…

— Это в корне меняет дело!

На ворчание Белецкого Руднев внимания не обратил.

— Тело должно было разморозиться и, возможно, трупное окоченение уже спало…

— Mein Gott! – Фридрих Карлович Белецкий, сын германского инженера, выражая сильные эмоции, имел привычку переходить на немецкий.