Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 59 – Евгения Якушина

Происшествие случилось во время лекции по международному праву профессора Яна Феликсовича Дашкевича, ворчливого, но всеми любимого преподавателя, одного из старших среди профессоров университета.

Дашкевич взошёл на кафедру, постучал по ней сухим кулаком, призывая аудиторию к тишине. Перед ним внушительной стопкой были сложены эссе, ранее сданные ему на проверку. Эссе эти он нещадно задавал студентам чуть ли не на каждой лекции, а потом устраивал придирчивый разбор самых удачных и самых провальных работ. В течение года все хотя бы раз да оказывались жертвой его язвительной критики.

— Так-с, господа! – не распыляясь на приветствия, начал он, голос у профессора был немного трескучим от возраста, но мощным и громогласным. – Я вами не доволен! Никто из вас не проявил ни должного усердия, ни выдающегося ума! Посредственность – это лучшее, что мне встретилось, ну, а худшее я вам сейчас зачитаю с должными комментариями.

Аудитория напряженно затихла, а Ян Феликсович, не глядя, взял из стопки верхний лист, поднес к глазам и внезапно переменился в лице. Рука профессора задрожала. По аудитории пробежал тревожный ропот. Дашкевич посмотрел на стопку. Лицо его сперва побагровело, а после сделалось бледным до синевы.

— Лекция отменяется! – хрипло каркнул он. – Подите все…

Он лихорадочно перебирал эссе, высокая стопка сбилась и поехала. Ян Феликсович попытался её удержать, но руки его настолько тряслись, что он не справился, и бумаги разлетелись. Сидящие в первых рядах студенты кинулись их поднимать.

— Подите! – выкрикнул Дашкевич, протестующе махнув рукой, но было поздно.

Несколько человек растерянно рассматривали поднятые с пола листки. Это были вовсе не эссе, а политические прокламации самого радикального содержания.

Все взгляды были прикованы к происходящему у профессорской кафедры, и в этот момент с верхних рядов посыпались новые листовки.

— Господи! – простонал Ян Феликсович, хватаясь за сердце.

Его голос потонул в образовавшемся гвалте. Студенты хлынули в проходы. Кто-то проталкивался к выходу из аудитории, кто-то хватал листовки и прятал в карманы. Нарастающий хаос был прерван резким визгливым окриком:

— Замолчите! Замолчите все!

Распихивая студентов, к кафедре пробирался Филимон Антипович Коровьев, инспектор управления образованием.

— Как лицо уполномоченное, я приказываю всем вернуться на свои места! – выкрикнул он, и было в его противном голосе что-то такое, от чего все замерли и почувствовали неминуемую беду. – Никто не должен покидать аудиторию, пока я всех поимённо не перепишу. Кто попытается уйти, будет считаться виновным. И уж я выясню, кто посмел меня ослушаться. Извольте подходить ко мне по одному и называться. О происшествии я сообщу дознавателю, и все вы будете допрошены. Вас, господин профессор, я тоже прошу оставаться на месте. С вами я переговорю отдельно.

Повисла тишина, через мгновенье взорвавшаяся возмущенным ором.

На этот раз к порядку студентов призвал профессор Дашкевич, шарахнув по столешнице толстенным учебником.

— Тихо! – гаркнул он. – Тихо, господа! Сядьте по местам!

Очевидно, этот призыв отнял у Яна Феликсовича последние силы. Он тяжело оперся о кафедру и поник.

Не столько окрик, сколько убитый вид профессора заставил студентов угомониться. В течение полминуты гул улегся и воцарилась гробовая тишина.