Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 57 – Евгения Якушина

Катерина, конечно, согласилась, хотя пока ещё не очень понимала, как же ей так исхитриться и провести вечер с двумя кавалерами сразу.

— Я провожу вас и посажу на извозчика, – любезно предложил Руднев.

— О, замечательно! А то этот ваш Дракула меня пугает, – поблагодарила она.

— Дракула? – не понял Руднев. – А-а! Белецкий! Он не Дракула, а замечательный человек, который меня с детства растил и воспитывал, а теперь ведет все мои дела. Белецкий только выглядит строго, но с женщинами абсолютно галантен.

Он проводил Катерину, помог ей сесть в сани и ещё раз заручился обещанием прийти в гости в Татьянин День.

Когда он вернулся, в дверях его поджидал Белецкий.

— Стало быть, Дракула? – недовольно спросил он.

Руднев рассмеялся:

— Ты и правда чем-то на него похож. К тому же, я уверен, ты был излишне строг с Екатериной Афанасьевной.

— Я был с ней предельно вежлив. Иного вы, Дмитрий Николаевич, от меня требовать не в праве.

— Я и не требую! Но отчего, скажи мне на милость, она тебе не нравится?

— Я старомоден и считаю, что, если женщина соглашается позировать после недели знакомства, это ungehörig (неподобающе), – отчеканил Белецкий.

Дмитрий Николаевич всплеснул руками:

— И ты туда же! Хотелось бы напомнить, что сам ты изволишь посещать госпожу Яблочкову.

Белецкий пожал плечами:

— Госпожа Яблочкова – дама замужняя, а Екатерина Афанасьевна – Fräulein.

Руднев только головой покачал. Он был не в силах постичь этические воззрения Белецкого, который в вопросах любви придерживался принципов солдата на марше: чувства должны быть яркими, пылкими и скорыми, а, главное, оставлять после своего сгорания у обоих сторон исключительно приятные воспоминания без всяких там страданий и сожалений. Посему Белецкий не приемлил отношений с трепетными девицами, предпочитая им дам опытных и, желательно, в личном плане благополучно устроенных.

— Какая же она, Белецкий, Fräulein? Это для Екатерины Афанасьевны слишком сухо, – произнес Руднев, мечтательно вздохнув. – Она Королева мая!

На следующий же день Руднев решил переговорить с Никитиным и Кормушиным и пригласить их к себе.

Он и сам не смог бы ответить, чего в этой затее было больше: демонстрации намерения примириться с Никитиным или желания увидеть Екатерину Афанасьевну в своем доме иначе, чем позирующей для портрета. Обычно Дмитрий Николаевич старался избегать этических дилемм, выбирая то, что диктовали законы чести, но в сложившейся ситуации выбор оказался не таким простым. Не сказать, что его так уж сильно мучила совесть, в конце концов, отношения Екатерины Афанасьевны и Никитина природу имели туманную и неопределенную. Свои же чувства к Королеве мая он считал возвышенными и исключительно благородными.

Разговор с товарищами, однако, пошёл не по плану. Едва Руднев заговорил о приглашении, всё ещё терзаемый ревностью Никитин удалился под каким-то, очевидно надуманным, предлогом, не дав никакого ответа, да и Кормушин встретил предложение Дмитрия Николаевича без энтузиазма.

— Дмитрий, тут такое дело, – замялся он, – может, мы в какой другой день соберёмся?

Руднев, который был не большой любитель сборищ, понял, что Татьянин День как повод может пропасть, а придумать другой ему, редко кого-либо к себе приглашавшему, найти будет сложно.