Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 126 – Евгения Якушина

— Руднев! – Терентьев подхватил едва державшегося на ногах Дмитрия Николаевича, Белецкий поспешил к нему на помощь. – Эй, кто-нибудь! Позовите сюда нашего любителя оперы!

— Анатолий Витальевич, – слабо попросил Руднев, тяжело опираясь о руку Белецкого, – можно мне сейчас домой? Мы после поговорим.

По дороге в экипаже Дмитрий Николаевич уснул и не проснулся, даже когда они остановились у подъезда Пречистенского особняка, и Белецкий занёс его в дом.

Он проспал почти сутки. Хотя сон его и был крепок, Руднева мучили кошмары. Виделись ему разверзнутые склепы, задушенные женщины, мертвец под грудой камней и пожар в деревянном флигеле, всплывший откуда-то из потаённых глубин памяти, коих в обычное время Дмитрий Николаевич касаться не смел.

Вернувшийся к жизни Дмитрий Николаевич первым делом отправился проведать Никитина.

Арсений Акимович очнулся уже от забытья и, хотя был ещё слаб, уверено шёл на поправку. Подле него неотступно дежурила Екатерина Афанасьевна, в голове и душе которой после всего пережитого наступила невероятная ясность и уверенность в своих чувствах к Никитину.

Рассказывать всё о происшествии на Ваганьковском кладбище друзья Никитину не решились, опасаясь, что для беспокойного и легко возбудимого Арсения Акимовича эта история окажется слишком уж волнительной, что было бы недопустимо при его теперешнем состоянии. Они лишь поведали, что стрелявшим в него, а позже и в Руднева, оказался Рагозин, по подлости своей решивший таким низким способом отомстить Дмитрию Николаевичу за оскорбление и перепутавший сперва Никитина с Рудневым. Уклончиво и несколько скомкано они также рассказали, что при случайном стечении обстоятельств Григорий Алексеевич погиб в результате несчастного случая.

Впрочем, товарищи могли бы и не так усердствовать в своей деликатности, поскольку всё внимание Арсения Акимовича было сосредоточено исключительно на Екатерине Николаевне, и рассказ друзей он выслушал откровенно вполуха.

Наблюдая за трепетной заботой девицы Лисицыной по отношению к Никитину, Дмитрий Николаевич испытал укол ревности, подумав, что был бы готов и сам валяться чуть живым на больничной койке, лишь бы эти огромные голубые глаза смотрели на него с такой же тревогой и нежностью. Впрочем, он тут же устыдился мелочности своих чувств и велел себе более о Екатерине Николаевне даже и не помышлять.

Поняв наконец в полной мере, что они лишние, Руднев и Кормушин распрощались с Арсением Акимовичем и Екатериной Афанасьевной.

— Что нового в университете? – спросил Дмитрий Николаевич, когда они с товарищем вышли из госпиталя.

Пётр Семенович принялся рассказывать последние новости, сводившиеся в целом к тому, что беспорядки не только не стихают, но и вышли на новый круг, подпитываемые ожиданиями предстоящего назначения нового ректора.

— Завтра собирается университетский совет, – сказал Кормушин. – Поговаривают, что его могут провести при закрытых дверях. Наши петицию пишут с требованием допустить студентов к голосованию.

— Господи, Пётр! – воскликнул Руднев. – Я тебя умоляю! Не ввязывайся ты больше ни во что! Будет уже с тебя!

— Да я вообще ничего, – поспешно открестился Пётр Семёнович. – Мне просто рассказали… Вот, кстати, держи!

Кормушин вынул из-за пазухи пачку типографских листков и протянул Рудневу.