Книга Аничкина иколе, страница 127 – Евгения Якушина

— А что по делу Юрьевского? – Белецкий задал волновавший его больше других вопрос.

Руднев поморщился.

— Аршинина арестовали, он дожидается суда. Я говорил с его адвокатом, тот настроен крайне оптимистически… В пансионе Святой Анны открылась вакансия учителя танцев. Поговаривают, что Опросина надеется заманить на это место балетмейстера из Мариинки.

— А Грачевская? Её так и не нашли?

Дмитрий Николаевич отвёл глаза.

— Из Аничкиной иколе как-то уж больно часто стали воспитательницы и учительницы убегать с любовниками, – мрачно ответил он.

— А Юрьевский? – продолжал упорствовать Белецкий. – С ним что-то решилось?

— Да, наконец решилось и с ним. Государь назначил его главой военной миссии при Петре Карагеоргиевиче.

Белецкий нахмурился.

— Белград, конечно – не Петербург, но я бы предпочёл услышать, что эту крысу загнали в какую-нибудь более глубокую нору, – признался он.

Дмитрий Николаевич от комментариев воздержался.

— Чуть не забыл! – воскликнул он, светлея лицом. – Девочки написали тебе письмо на немецком, аж на пяти страницах.

Руднев передал Белецкому разлинованные листки, исписанные каллиграфическим детским почерком.

— Хм… Ни одной ошибки! – подивился Белецкий. – И как им это удалось?

— Понятия не имею! – отозвался Руднев и поднял руку со скрещенными средним и указательным пальцами.

Белецкий усмехнулся и дочитал письмо до конца. Его обычно строгое и жёсткое лицо озарилось теплой и ласковой улыбкой.

— Это очень мило, – сказал он, очевидно тронутый до глубины души. – Передавайте им огромное спасибо от меня.

— Передам, – пообещал Дмитрий Николаевич и после недолгой паузы спросил: – Белецкий, а ты никогда не думал о том, чтобы обзавестись семьёй, детьми?

Белецкий взглянул на Руднева с удивлением.

— Неожиданный вопрос, – признался он. – Впрочем, куда мне ещё детей, когда у меня вы есть. С вами забот больше, чем с любым ребёнком! И потом, Дмитрий Николаевич, рано или поздно вы остепенитесь и женитесь. Вашим отпрыскам тоже понадобится хороший воспитатель.

— Тебе, верно, и впрямь лучше, коль ты так наперёд загадываешь, – рассмеялся Руднев. – Кстати, я говорил с твоим врачом…

Досказать Дмитрий Николаевич не успел.

Дверь палаты растворилась, и в неё вошла пожилая дама с невероятно гордой осанкой, одетая в траурное одеяние, с плотной чёрной вуалью на лице.

Дмитрий Николаевич встал. Посетительница откинула вуаль. Руднев на мгновенье оторопел, а после почтительно склонил голову. Белецкий дёрнулся на высоких подушках, пытаясь приподняться, и скривился от боли.

— Лежите, Фридрих Карлович, – произнесла дама глубоким грудным голосом с легким иностранным акцентом. – В русско-японскую войну я перевязывала раненых в госпитале, так что ваш вид меня не смущает.

— Ваше величество… – потрясенно прошептал Белецкий.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна подошла к койке и опустилась на тот стул, на котором до этого сидел Дмитрий Николаевич.

— Я пришла выразить вам свою благодарность, господа, – сказала она, переводя ласковый взгляд с Белецкого на Руднева. – Как мне известно, мой августейший сын уже отметил ваши заслуги, Дмитрий Николаевич.

— Их Императорское Величество были слишком щедры ко мне, – отозвался Руднев.

— Я так не думаю, – качнула головой Мария Федоровна и снова повернулась к Белецкому. – Что до вас, Фридрих Карлович, то вы скромно остались в тени, хотя и заплатили за честь Романовых своей кровью.