Книга Детки в клетке, страница 92 – Евгения Кретова

Она замолчала и затравленно взглянула на мать. Кофр прижимала к груди.

— Ты должна это вернуть, – решила Филатова-старшая. Она, наконец, отпустила дочь, прошла по коридору к кухне так быстро, что Маше пришлось бежать за ней, чтобы догнать.

— Почему? Для них это мелочь, ничего не значит… Ты же видела, какая она, его мать!

— Тем более! – Маргарита резко остановилась и повернулась к дочери. Ладонь ее разрезала воздух, будто поставила точку в никчемном споре. Добавила, глядя на дочь: – Мы не нищие, Маша. Жаль, что ты не понимаешь, насколько оскорбительно выглядят эти подачки.

Мария отшатнулась. До боли прижав к груди кофр, она шептала:

— Не понимаю, почему ты права. Не понимаю, почему ублюдок, который испортил мне вещи из дурости, из баловства, должен остаться безнаказанным, а я должна по его вине ходить в тряпье. – Маша чувствовала, как горячие слёзы текут по щекам, давилась ими, сжав острые кулачки.

— Ну какое тряпьё! – мать всплеснула руками. – Как у тебя язык-то поворачивается! Да, не брендовые шмотки, но отличные же, тебе самой понравились.

— Понравились, да. А что мне еще оставалось делать? В обносках ходить, которые ты в секонд-хэнде собиралась взять?!

— Между прочим, на западе даже звезды одеваются в сэконд хэнде. И ничего… – Мать подбоченилась. Этот спор сперва показался таким простым, но неожиданно вскрыл то, что она никак не ожидала увидеть в дочери, то, от чего она ее всячески оберегала: от пошлого стяжательства, желания угодить и быть на кого-то похожей.

На замечание матери Маша потемнела лицом, губы поджались в болезненной гримасе:

— Потому что они могут позволить себе что-то еще. Это их выбор… А это не мой выбор! Я так не хочу! Я не хочу носить вещи, кем-то до этого ношеные!

Она отвернулась от матери, прильнула лбом к дверце шкафа и всхлипнула. Она все так же прижимала к себе серебристый кофр, будто он был ее единственным спасением, единственной радостью, единственной надеждой.

Мать дотронулась до её плеча, заговорила мягче:

— Дочь, я всё отстирала, ничего не заметно. Ни пятнышка. Пожалуйста, одумайся, будь выше всяких подачек…

Но девушка будто ее не услышала. Захлебываясь собственной истерикой, она взвизгнула:

— Почему я должна отдать это?! – Маша одернула плечо. Ужаленная материнским взглядом, спохватившись, упала перед ней на колени, вцепилась в материнские ладони: – Мам, у меня никогда не было такой одежды… Мам…

Кофр соскользнул по ее коленям, упал к материнским ногам. Та качнула головой.

— Тебе самой-то не будет совестно этому Ивану в глаза смотреть? Будто он купил твоё молчание и прощение?

У Маши округлились глаза. Схватив мать за руку, она исступленно выдохнула:

— Нет… Всё не так будет.

Маргарита чувствовала, как дочери больно, какие замки она выстраивает в своей голове, как они покачиваются, а те, что послабее, рушатся со звоном. Ей было жаль.

— Что ж, тебе с этим жить. Я бы вернула. Но ты – не я. – Она тоскливо взглянула на дочь и добавила: – Поступай, как знаешь.

И Маша оставила тот комплект. Чтобы не сердить мать, не надевала его в школу, но вечером тихонько гладила рукой нежную, чуть бархатистую ткань, мечтая о тех временах, когда таких вещей у нее будет ворох.

Абрамченко с того дня, когда он опрокинул суп на Филатову, будто подменили. Он перестал болтать с друзьями на переменах, перестал играть в сотовый, сидел задумчивый и погруженный в себя. Он то и дело поглядывал на нее, но не подходил к ней. Она делала вид, что его не существует: отворачивалась, когда нужно было обратиться к нему, отвечала на вопросы сухо и смотрела так, будто он Родину продал за жвачку.