Книга Трофей из преисподней, страница 74 – Александр Тамоников

— Железная дорога, — сипло прошептал Сосновский.

Они поползли вперед, к гребню невысокой балки. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах, несмотря на зной. Внизу, точно ржавая змея, лежала одноколейка. И на ней стоял длинный, вагонов в двадцать, эшелон, состоящий из вагонов-«теплушек» с зияющими проемами дверей. Но не это было самым страшным. К составу, поднимая тучи пыли, подъезжали крытые грузовики. Из них под крики охранников и лай овчарок выгружали людей. Гражданских. Это были женщины, старики, дети. Молодых женщин и ребятишек, плачущих и испуганных, немцы прикладами отделяли от общей массы и грубо заталкивали в вагоны. Двери теплушек захлопывались с сухим, зловещим стуком. Людей набивали так плотно, что казалось, деревянные стенки вот-вот треснут. Воздух наполнился смесью рева моторов, отрывистых команд на ломаном русском, детского плача и лая собак.

Коган судорожно сглотнул, его пальцы впились в сухую землю.

— Детей… — выдохнул он, и в этом слове была вся бездна горя.

Аристарх Максимович, забыв про осторожность, приподнялся, его глаза за стеклами очков были полны ужаса и непонимания. Он смотрел на эту картину как на извержение вулкана — стихийное бедствие, не укладывающееся в рамки человеческого разума. Наверняка он в этот момент остро вспомнил и о своей семье, о своих переживаниях.

Наконец, когда последний вагон был набит до отказа и заперт, раздался резкий свисток. Эшелон со скрежетом и лязгом дернулся с места и, пыхтя, пополз на запад, увозя в своем чреве людей. На путях остались несколько десятков человек — те, кого не взяли: пожилые женщины, несколько стариков. Они стояли, растерянные и притихшие, глядя вслед уходящему поезду, увозившему их детей и внуков.

И тогда эсэсовцы в низко надвинутых на глаза касках с короткими автоматами наперевес, еле сдерживая рвавшихся с поводков овчарок, погнали эту группу. Не к грузовикам, а в сторону, к старому, заброшенному песчаному карьеру, чьи желтые осыпающиеся склоны зияли рядом, как незаживающая рана.

Четверо лежавших на гребне замерли, охваченные предчувствием, леденящим душу. У каждого сердце колотилось так, что, казалось, его стук был слышен сквозь шум ветра.

Немцы построили людей на краю обрыва. Тесной, беспомощной кучкой. Старухи в платочках, старики в выцветших картузах. Они не кричали, лишь тихо, по-стариковски, вздыхали. Прозвучала короткая, отрывистая команда. И тут же, сухо и деловито, затрещали очереди. Два пулемета, установленные на сошках, выплевывали длинные очереди. Словно порыв шквального ветра ударил по группе людей. Они падали, как подкошенные колосья, молча, беззвучно, лишь слышен был глухой шлепок тел о песок. Пыль поднялась столбом, смешиваясь с дымом от выстрелов. Люди падали, и скатывались по песчаным склонам вниз, и там замирали. Некоторые еще были живы. Они корчились внизу, пытались подняться, протягивали руку. А сверху их добивали новыми очередями. Всех. До единого.

Буторин, не в силах сдержаться, сорвал с плеча автомат раненой рукой. Но железная рука Когана тут же придавила его к земле.

— Тише, Витя, не дури! — Его шепот был похож на скрежет стали. — Лежи! Лежи, черт тебя дери!

В глазах Витольда стояли слезы от бессильной ярости. Он видел, как немецкий офицер, небрежно покуривая, прошелся вдоль груды тел и точечными выстрелами из пистолета добивал тех, кто шевелился. Буторин закрыл глаза и уткнулся лбом в горячую землю. Его рана горела огнем, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось в душе. Геолог отвернулся, и его вырвало. Он лежал, уткнувшись лицом в колючую траву, и его плечи судорожно вздрагивали.