Книга Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко, страница 15 – Ника Мур

Я заснула, и впервые за долгое время мне не снились отчеты и налоги. Мне снились бесконечные зеленые поля, усыпанные красными ягодами, и холодные, прозрачные глаза, которые смотрели на меня с нескрываемым интересом.

Сказка начинала приобретать вкус. И этот вкус мне определенно нравился.

(от лица Настеньки)

Тень сестры и свекольный демакияж

Я сидела за печкой, стараясь дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия даже шорохом подола. В горнице было непривычно. Обычно к этому часу изба пахла кислым тестом, застоявшимся дымом и сердитым сопением матушки, но нынешний вечер выдался… иным. В воздухе плавал едкий, щиплющий ноздри дух щелока, мокрой древесины и чего-то еще — тонкого, сладкого, пугающего, что исходило от ледяного сундука посреди комнаты.

Марфуша спала. Она лежала прямо на этом холодном страшилище, закинув руку за голову, и в отсветах затухающей лампады её лицо казалось чужим. С него исчезла привычная капризная гримаса, губы больше не кривились в готовности выплюнуть обидное слово. Она не храпела на весь дом, как бывало прежде, а дышала ровно и глубоко, словно сытая кошка.

«Подменили, — в сотый раз подумала я, прижимая ладони к груди. — В лесу Морозко её подменил. Настоящую Марфушу в ледяной столб превратил, а нам прислал лешачиху в её обличье. Иначе отчего она заставила меня столы песком драить?»

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ныли, кожа на ладонях горела, содранная жесткой мочалкой. Матушка от одного вида чистого стола чуть в обморок не упала, всё причитала, что «грязь — она для тепла, а в чистоте только покойники лежат». Но стоило Марфуше просто поглядеть на неё — холодно так, сверху вниз, — и матушка притихла. Схватила тряпку и давай углы выметать, будто её домовой укусил.

Страшно мне было. Старая Марфуша — она понятная. За волосы оттаскает, валенком запустит, велит косу расчесывать, пока руки не отвалятся — это привычно. От этого убежать можно, спрятаться. А от этой — новой — куда денешься? Она не кричит. Она… приказывает.

Ночь прошла в тревоге. Мне всё чудилось, что сундук сейчас раскроется и оттуда полезут синие ледяные руки, чтобы утащить нас всех в лесную чащу. Но сундук лишь тихонько гудел, словно шмель в цветке, и пах земляникой. Посреди зимы! Это ли не колдовство?

Рассвет едва коснулся слюдяных окошек, когда Марфуша вдруг вскочила. Не потянулась сладко, не заныла, требуя горячего сбитня в постель, а вскочила на ноги разом, будто её пружиной подбросило.

Я замерла в своем углу, превратившись в тень.

Марфуша подошла к лохани с водой, которую я натаскала еще с вечера. Она зачерпнула ковш и… охнула.

— Ледяная. Прекрасно. Шоковая терапия для эпидермиса, — пробормотала она слова, от которых у меня мороз по коже пробежал. — Так, Мария, соберись. Лицо — это витрина бизнеса.

Она принялась умываться. Но как! Она не просто плеснула водой, она терла кожу ладонями так неистово, будто хотела её вовсе стереть. А потом началось самое страшное. Марфуша достала мешочек с мелкой золой и песком, зачерпнула горсть и принялась возить этим по своим щекам, на которых еще алели остатки вчерашней свеклы.

— Ой… — не выдержала я и пискнула, прикрыв рот рукой.

Она замерла. Обернулась. Щеки у неё были пунцовые — не от краски, а от того, что она их едва не до мяса растерла. Глаза блестели остро, как сосульки на солнце.