Книга Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко, страница 14 – Ника Мур

— Грязь — это не для тепла, маманя. Грязь — это для бактерий. А бактерии — это мелкие, невидимые глазу вурдалаки, которые жрут ваше здоровье, портят мой цвет лица и делают нас бедными. Мы начинаем санитарную революцию. Либо в этом доме будет пахнуть чистотой и мылом, либо я заберу сундук и уеду обратно к Морозко. Там, по крайней мере, стерильно.

Угроза «уеду к Морозко с сундуком» сработала как магическое заклинание. Маманя, кряхтя и ворча про «новые порядки», схватилась за ведро.

Следующие три часа в избе стоял такой грохот и плеск, будто мы топили титаник. Я не просто командовала — я инспектировала каждый угол.

— Что это? — я ткнула пальцем в темный сгусток за печкой.

— Так… домовой, поди, гнездо свил, — неуверенно предположила Маманя, вытирая пот со лба.

— Это не гнездо домового, это склад биологических отходов. Вымести! Сжечь! Углы обработать кипятком! Настя, не жалей песка! Шоркай так, будто от этого зависит твоя судьба. А она, поверь мне, от этого и зависит. Чистоплотность — это первый шаг к самоуважению.

Настенька работала молча, сосредоточенно. Я видела, как она периодически бросает на меня быстрые, полные недоумения взгляды. Раньше Марфуша заставляла её работать, чтобы поиздеваться. Теперь я заставляла её работать, чтобы… работать. И это ломало её привычную картину мира.

К вечеру изба преобразилась. Конечно, до операционной было далеко, но запах кислятины и застарелого жира сменился ароматом чистого дерева и свежего пара. С окон смыли слой копоти, и в горницу ворвались сиреневые сумерки, отражаясь в выскобленных до белизны лавках.

Я устало опустилась на табурет. Тело Марфуши, привыкшее к горизонтальному положению, ныло и требовало калорий. Но лицо… я провела рукой по щеке. Свекла ушла, оставив лишь легкое раздражение, сажа больше не сыпалась в глаза.

— Настя, — позвала я тихо. — Подойди.

Сестра приблизилась, вытирая руки о передник. Она выглядела измотанной, но… живой. В её глазах больше не было того застывшего ужаса, только глубокое любопытство.

— Ты молодец, — сказала я, и видела, как она вздрогнула от этого простого слова. — На сегодня всё. Завтра продолжим. Иди, умойся нормально и отдохни.

Когда женщины ушли в сени к рукомойнику, я осталась одна у сундука. В избе было тихо, только сверчок робко пробовал свой голос где-то под печью.

Я посмотрела на ледяной ящик. В сумерках он казался пульсирующим сердцем этого дома. И вдруг…

Динь.

Тонкий, мелодичный звук, похожий на звон хрустального колокольчика, донесся изнутри сундука. Крышка едва заметно дрогнула, и в щели между металлом и льдом вырвалась тонкая струйка пара.

Я принюхалась.

Сердце пропустило удар. Это не был запах хвои или мороза.

В выскобленной, чистой избе, посреди лютой русской зимы, вдруг отчетливо и ярко запахло летом. Нагретой на солнце землей, свежей зеленью и… клубникой. Сладкой, сочной, спелой садовой земляникой. Запах был настолько реальным, что у меня свело челюсти.

— Продукт… — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он передал мне образец.

Я осторожно прилегла на лавку рядом с сундуком, положив голову на скрещенные руки. Ледяная вибрация сундука убаюкивала, а аромат ягод обещал, что завтрашний день будет стоить всех сломанных топоров мира.

— Ну, Морозко… — сонно пробормотала я. — Маркетинговый ход засчитан. Посмотрим, какой у нас будет ROI.