Книга Книжники. В объятиях прошлого, страница 185 – Ирина Фуллер

Взгляд против воли упал на Кинга. Тот неторопливо потягивал чай с молоком, который упрямо звал просто «чай», настаивая, что в дополнительных эпитетах нуждались другие виды: черный, зеленый, фруктовый. Просто же «чай» подразумевал «a splash of milk». Артур небрежно покачивал ногой, неспешно перелистывая страницы. Бежевая, как топленое молоко, рубашка и темно-бордовый галстук неожиданно гармонично сочетались с костюмом-тройкой болотно-зеленого цвета. «Как денди лондонский одет», хотя, конечно, пушкинские денди одевались иначе. Зато современные должны были выглядеть как-то так.

Будучи его стажером, Констанция тоже понимала и безнадежность своей влюбленности, и глупость того письма. Но чувства рвались наружу, молчать о них было невыносимо: все равно что пытаться скрыть лихорадку. Казалось, если она все расскажет, станет легче.

Легче, конечно, не стало.

Очень мягкий, щадящий чувства ответ Артура сделал еще больнее. Зато потом оказался лекарством. Произошла болезненная ампутация надежды, не позволившая пропитать все существо ядовитой горечью неразделенных чувств.

Финал «Евгения Онегина» теперь показался Констанции правильным. Как будто бы при первом знакомстве она читала из позиции Онегина и, конечно, хотела, чтобы Татьяна не была такой правильной, проявила сострадание к бедняге Евгению… А теперь главной героиней в глазах Констанции стала Татьяна. Когда влюбленный герой приполз на коленях, умоляя ответить взаимностью, прекрасная княжна не испытала триумфа, в ней не было и капли злорадства. Однако Констанция читала эти строки с неким удовлетворением: будто это она была там, на месте Татьяны, и мстительно наблюдала за муками Кинга. То есть, Евгения.

Захлопнув книгу, Констанция еще пару минут смотрела на обложку, пытаясь унять громко бьющееся сердце. Чувства героев были так близки, будто она вместе с ними пережила все события — да ведь так и было, во многих смыслах. Говорят, когда мы увлеченно читаем художественное произведение, ощущаем, будто это все действительно происходит с нами.

Когда границы совсем стираются, происходит разрыв.

А еще, возможно, впервые читая Пушкина не с целью изучить и выявить основные черты русской поэзии девятнадцатого века, Констанция не могла не восхититься тем, как увлекательно, тонко, жизненно была рассказана эта история. Роскошно, поэтично, иронично.

И все же, несмотря на удовольствие от чтения, Констанция не могла перестать думать, как все эти годы страдал Ю. Чем дольше сбежавшие персонажи жили в реальном мире, тем более человечными они становились: ощущали голод, холод, испытывали различные эмоции. Они учились говорить не фразами из книг, учились самостоятельно рассуждать — в рамках персонажа, конечно, и все же. Полностью отказаться от «заводских настроек» герои не могли. Если разрыв произошел, когда читатель дошел до последних глав Евгения Онегина, то их Ю попал в этот мир безнадежно и болезненно влюбленным мужчиной. Таким он, скорее всего, и оставался. Все эти годы он искал свою Татьяну…

— Вы кажетесь эмоциональной, Констанция, — заметил Артур, и она глотнула воздуха, чтобы немного привести себя в чувство.

— Я читала о Юджине, — сказала она полуправду и поднялась на ноги.

Ей всегда было легче справляться с эмоциями в движении: если не было возможности ходить, она начинала трясти ногой или заламывать руки, а в крайнем случае — нервно закрашивать квадратики на полях тетради.