Книга Принц в Бомбее, страница 100 – Суджата Масси

Так уж она своего не упустит.

Камелия улыбалась во весь рот и широко раскинула руки:

— Доченька! Как я переживала из-за того, что ты в городе. Мы чего только не понаслушались!

Первин прижалась к матери, вдохнула знакомый аромат лавандового мыла и имбиря:

— Это ты зря. Нас охраняли, точно королевских особ во дворце.

— Но папа, когда звонил в последний раз, сказал, что вы сегодня были вместе в суде. Это так?

— В больнице проводили дознание, – уточнил Джамшеджи, подходя следом за дочерью. – Это дело закрыто. Арман, не забудьте, пожалуйста, принести газеты вместе с чемоданами.

— Слушаю, сэр, – ответил Арман, который стоял у капота.

Открылась вторая дверь дуплекса, оттуда вышла Гюльназ – на лице улыбка, руки протянуты вперед. Ростом она была чуть ниже Первин и обладала неброской красотой, которая сегодня казалась особенно лучезарной.

— Первин, привет! – воскликнула Гюльназ. – Слава Богу, что вы вернулись.

Невестка ее всегда была очень стройной, а шелковое шифоновое сари носила, соблюдая правила скромности, – оно скрывало очертания фигуры. Но, обнимая Гюльназ, Первин ощутила небольшую выпуклость.

Когда они отпрянули друг от друга, Гюльназ одарила Первин многозначительной улыбкой:

— Растом сказал, ты знаешь про нашу радость.

— Да. Что ж ты раньше молчала? – укорила ее Первин. – Я знаю, что ты еще в школе хотела стать матерью. И долго-долго играла в куклы!

Гюльназ заиграла ямочками на щеках:

— Я ужасно этого хотела. Но мама и папа боятся, что ты будешь…

Первин почувствовала, что Гюльназ очень не хочется заканчивать фразу. Первин сделала шаг назад и продолжила:

— Завидовать? Ну уж нет!

Гюльназ порозовела:

— Я так и думала! Они вечно за тебя переживают, но я-то знаю, что и как. Ты будешь лучшей тетушкой на свете! Какое счастье, что мы живем совсем рядом. Растом сказал, что вы с папой помогаете родным портного, у которого погибла дочь. Чем закончилось слушанье у коронера?

— Смерть признали убийством. Трагедия произошла совершенно неожиданно. – Вдаваться в подробности Первин не имела права, потому что Гюльназ, как и Камелия, не являлась сотрудницей семейной адвокатской фирмы.

Улыбка сбежала у Гюльназ с лица. Она тихо произнесла:

— Сколько в последние дни поводов для печали. Но мы опять все вместе, так что постарайся выбросить эту историю из головы. Я попрошу Гиту набросать тебе в ванну розовых лепестков – это помогает от сердечной боли. А потом ложись спать. Я вот теперь очень много отдыхаю. И это так здорово! Хочешь, я тоже полежу с тобой.

— Ну это совсем не обязательно! – Первин знала, что лепестки роз в ванне только напомнят ей о лепестках, рассыпанных по опустевшей кровати Френи.

— Гюльназ права, – заметила Камелия. – Вам обеим нужно как следует отдохнуть, но по разным причинам.

Тут Первин заметила Джона, давнего их семейного повара, – он вышел из тени ветвей гуавы, в руках корзина. Джон Дисильва был католиком, уроженцем Гоа: удлиненное лицо, розовые щеки – все это напоминало о португальском происхождении. Раньше он работал пекарем в клубе «Рипон», и в один прекрасный день Джамшеджи с Камелией попробовали его легкий, как пух, карамельный пудинг. Они предложили ему жалованье в два раза больше, если он согласится стать их семейным поваром, – эту обязанность он исполнял с 1910 года. Наклонив корзину, чтобы Первин могла рассмотреть внутри зрелые золотисто-зеленые плоды, Джон объявил: