Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 47 – Иман Кальби

Семь часов.

Я пришла ровно в семь. Ни секундой раньше, ни секундой позже — потому что если бы пришла раньше, он бы понял, как сильно я хочу. Если бы опоздала — он бы подумал, что я испугалась...

А я боялась, конечно...

Но хотела сильнее.

Дверь в комнату с пианино была приоткрыта. Щель в палец шириной — узкая, темная, как разрез на зрачке. Я толкнула ее, и дерево тихо вздохнуло, впуская меня внутрь.

Темнота.

Только луна — та же, что вчера, — лила свой холодный свет сквозь маленькие окна под потолком. Пианино стояло черным силуэтом посередине. Клавиши тускло поблескивали — белые зубы в темной пасти.

Я сделала шаг. Второй.

Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — так сильно, что я чувствовала пульс даже в пятках. Воздух в комнате был густым, тяжелым, пропитанным его запахом — табаком, кожей, чем-то горьковатым и пряным, от чего кружилась голова.

— Закрой дверь, — сказал он из темноты.

Голос — низкий, спокойный, но в нем дрожала едва сдерживаемая струна. Как будто он говорил сквозь стиснутые зубы.

Я закрыла.

Щелчок язычка замка прозвучал оглушительно.

Как спуск курка пистолета…

— Подойди, — в темноте… Хрипло…

Я пошла на голос. Ноги не слушались, дрожали, но я шла — потому что в темноте впереди горели два огня. Его глаза. Черные, жадные, светящиеся тем особенным светом, который не нуждается в солнце.

Он стоял у пианино, прислонившись бедром к инструменту. Руки скрещены на груди. Весь — напряжение, ожидание, голод.

Я остановилась в шаге от него.

Мы замерли друг напротив друга.

Тишина.

Только дыхание — мое рваное, частое, и его — глубокое, медленное, как у зверя перед прыжком. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было все: и желание, и боль, и что-то такое огромное, что не помещалось в груди, рвалось наружу.

Он протянул руку.

В пальцах — пакет. Красивый. Бархатный, темно-вишневый, с шелковой лентой, завязанной бантом. Дорогой, видимо…

— Открой, — сказал он. — И надень.

Голос не терпел возражений. Но в нем не было жестокости — только ожидание. Только напряжение струны, которая вот-вот лопнет.

Я взяла пакет. Пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла развязать ленту. Бархат скользнул вниз, и на моих ладонях оказалось...

Чулки.

Черные. Шелковистые, прохладные, почти невесомые. Самые тонкие, какие я когда-либо держала в руках — сквозь них можно было видеть, как сквозь дымку. И к ним — лента. Тоже черная. Широкая, мягкая, с едва уловимым блеском.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел на меня — и ждал.

— Надевай, — повторил он тихо. — Я хочу видеть.

Я замялась. Стыд горячей волной поднялся от груди к щекам. Здесь? При нем? Задирать платье, надевать чулки — при нем, когда он смотрит этими своими черными глазами, которые видят насквозь?

— Я... - начала я, и голос сел.

Он шагнул ко мне. Один шаг — и вот уже его дыхание смешивается с моим, жар тела проникает сквозь ткань платья.

— Элиза, — сказал он, и в голосе не было пощады. — Ты пришла. Сама. Знала, на что идешь. Не трусь теперь…

Он развернул меня за плечи — твердо, но не грубо — и замер у меня за спиной. Я чувствовала его всем телом. Грудь — в сантиметре от моей спины. Дыхание — на макушке, на шее, на плечах…

— Я помогу, — шепнул он мне в волосы.

Его пальцы скользнули по моим плечам, нашли молнию платья. Медленно, мучительно медленно повели вниз. Я слышала каждый зубчик, каждый щелчок — они отдавались где-то в позвоночнике, внизу живота, в каждой клеточке…