Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 37 – Иман Кальби

Он не касался меня. Нигде. Ни пальцем. Но он водил по мне — своим дыханием, своим теплом, своей близостью. Каждый выдох оставлял на моей коже невидимый, обжигающий след. И я чувствовала, как он напряжен. Как каждая мышца его тела натянута до предела, как он сдерживает себя, сжимает челюсть, сжимает кулаки, чтобы не сделать того, что хочет...

Я стояла, не дыша, не шевелясь… Внутри все горело. Не тем огнем, что в сарае. Другим. Сладким, тягучим, текущим по венам расплавленным воском. Грудь вздымалась слишком часто, губы пересохли, и я чувствовала, как под платьем набухает, наливается жаром каждая клеточка. Колени дрожали. Пальцы вцепились в ткань юбки…

— Мог бы сказать, — голос его прозвучал низко, с хрипотцой, прямо у моего уха, и по позвоночнику пробежала судорога. — Что мне плохо стало. Что голова закружилась…

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.

— Но она у меня, — он выдохнул, и я почувствовала, как воздух коснулся мочки уха, — она у меня эти дни кружится только от тебя.

Сердце пропустило удар.

— Думаю о тебе, Элиза, — продолжил он. От его голоса ноги стали ватными. — Все время думаю. Каждую минуту. Каждую секунду. Когда сплю. Когда ем. Когда говорю с дочерью. Когда смотрю в окно и вижу, как ты идешь по саду.

Его пальцы коснулись моих волос. Едва-едва, кончиками, как тогда, когда он трогал родимое пятно на моей спине. Но этого было достаточно, чтобы по телу прошла волна дрожи — от макушки до пяток.

— Думал, — он перебирал пряди, невесомо, неосязаемо, и от каждого движения у меня перехватывало дыхание, — думал, платок меня остановит. Что если не буду видеть их, если ты будешь ходить с покрытой головой, как велит обычай, как я сам велел… то смогу… Смогу забыть, как они выглядят…

Он замолчал. Его пальцы скользнули ниже, по волосам, замерли на кончиках, там, где они касались моей талии.

— А я… — голос его сорвался… Слабость. Мужская, запретная, опасная слабость. — Я вспоминаю снова и снова. Твои волосы. Твои глаза. Твои руки, когда ты играешь. Одного твоего взгляда достаточно, чтобы я ночь не спал…

Я закрыла глаза…

— Что делать с этим, Элиза? — Три недели молчания. Три недели отстраненности. Три недели, когда он сидел в кабинете и слушал, как я играю, но не подходил. Три недели, когда он смотрел на меня за обедом и отводил взгляд, боясь, что кто-то увидит то, что горит в его глазах.

— Скажи, — он склонился ниже, и я почувствовала его губы в миллиметре от своего плеча. Не касаясь. Почти. — Как мне не сходить с ума?

Я не могла дышать. Грудь разрывало от эмоций. Тело горело в жару, который, казалось, исходил от него и от меня одновременно, и я не знала, где чей. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение, пульсировало в такт сердцу, и я сжимала бедра, чтобы не упасть, чтобы не развернуться, чтобы не сделать то, о чем потом буду жалеть.

— Ты боишься меня? — Нет, это не был страх быть отвергнутым… Нет, он не из тех, кто боится отказа. Что-то другое. Боязнь сделать больно. Боязнь быть тем, кого нужно бояться...

— Не бойся, — прошептал он, и пальцы его скользнули по моим волосам, собирая их в горсть, поднимая, чтобы снова уронить. — Я не трону. Я ни на секунду не забыл о том, чертовом статусе, в котором мы.

Он замолчал. Дышал. Стоял в миллиметре, касаясь меня только дыханием, только голосом, только своим невыносимым, пьянящим присутствием.