Онлайн книга «Брат мужа. Сожженная в его любви»
|
Глава 7 В этот момент надо было, конечно, видеть глаза Шахбана… Если меня мог пугать Муса в момент ярости, то сейчас… По телу поползла волна дикого, морозящего страха… Этот мужчина может быть дико опасным… Не стоило питать иллюзий… — Язык свой подтянул, щенок! — процедил он. Муса дернулся. А он боялся его, боялся! — То, что сложилась такая ситуация, что твой жена, женщина, за которую ты несешь ответственность перед Аллахом, тухумом и своей семьей, лежит перебинтованная в моем дом и только потому, что чудом выжила и я успел ее спасти- это позор на твоей голове! Сидел бы и голову пеплом от сарая посыпал, а ты продолжаешь позориться! Мало тебя пороли в детстве! — Не ты мной потакать будешь! Ты мне не отец! — До тех пор, пока ты живешь за мой счет, ты будешь делать то, что я тебе говорю! — орет Шахбан так, что окна трясутся. Мда… Орать он, конечно, умеет… — Ты знаешь, а хорошо, что ты здесь! Я планировал этот разговор на завтра, но раз ты притащился, устроим совет сегодня! У тебя час, чтобы привести тех дур, кто решил, что с их рук сойдет самосуд! Я за это время позову кади. Чере час всех жду в гостиной на первом этаже. Шахбан стремительно направился к выходу. Дернув за плечо Мусу. Тот полоснул по мне злобным взглядом, но ничего не осмелился говорить. А вот Шахбан перед тем, как закрыть за собой дверь, обернулся на меня… — И тебя это тоже касается. Постарайся спуститься, если сможешь. — Я спущусь… Ноги не болят… Час пролетел как одно мгновение. Я сидела на кровати, вцепившись в покрывало побелевшими пальцами, и смотрела в одну точку. Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Он сказал «совет». Он сказал «кади». Значит, будет суд. По их законам. По их адатам. В груди разрастался холод. Я вспомнила крики Патимат: «Так решил совет старейшин!» Тогда они приговорили меня к смерти, даже не спросив. А теперь? Я с трудом заставила себя подняться. Ноги слушались, боль в щиколотках после новой повязки Шахбана притупилась. Нашла в пакете, который принесла Лилиана, самое закрытое платье — темное, с длинными рукавами, глухим воротом. Спрятала волосы под платок, как делала это все три года, выходя из дома Мусы. Сейчас мне нужна была невидимость. Мне нужно было стать тенью, чтобы не дать им нового повода. Спускалась по лестнице, держась за перила. Сердце колотилось где-то в горле. Голоса доносились уже снизу — тяжелые, мужские, гортанные. И среди них один, который заставлял кровь стыть в жилах — голос Мусы. Он что-то доказывал, перебивал, истерил. Я вошла в гостиную, и разговор стих. Комната была большой, обставленной нарочито богато: ковры ручной работы на стенах, низкие диваны с множеством подушек, массивный деревянный стол в центре. За ним, как за судейской скамьей, сидели трое. В центре — Шахбан. Лицо его было непроницаемо, как маска. Справа от него — пожилой мужчина с длинной седой бородой, в белой чалме и темном халате. Кади, местный исламский судья. Суровые, глубоко посаженные глаза смотрели на меня без злобы, но и без жалости. Мне кажется, имено этот человек и читал над нами обряд никаха три года назад… Слева — еще один старейшина, которого я видела пару раз на гадекане. Он хмурил кустистые брови и что-то шептал в бороду. Напротив них, на низких табуретах, словно провинившиеся школьницы, сидели женщины. Пять или шесть. Патимат была в центре. Она даже сейчас, сжавшаяся, с затравленным взглядом, умудрялась смотреть на меня с ненавистью. Рядом с ней — ее ближайшая подруга и сообщница. Те, кто лил керосин и пел обрядовые песни у стен сарая. |