Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 98 – Лилия Тимолаева

К полудню площадь была готова.

Я вышла из весовой и остановилась на верхней ступени.

Передо мной стояла зимняя ярмарка.

Не наследство для списанной вдовы. Не мёртвое место на окраине. Не чужой долг под снегом.

Место, где горели огни.

Фонари висели под навесами ровными рядами. Свечи Ульяны и Аглаи мерцали в стеклянных колпаках, от медового ряда пахло пряниками, воском и горячей сладостью. У ткацкого ряда висели полотна — синие, серые, зелёные, тёплые, узорные. Настасья показывала покупательнице край новой ткани, Мирон рядом уже спорил с купцом о сроках заказа, а его ученики перебирали челноки так бережно, словно держали не дерево, а будущее ремесла.

Савелий возле ремесленного ряда прикреплял последний резной знак. Ефим проверял петли на навесе и грозил снять половину, если кто-то опять назовёт его работу “железками”. Трифон с Борисом ставили у дорожного ряда тележное колесо, расписанное Радой. Рада, конечно, не удержалась и добавила на обод маленькую красную ладонь. Трифон ворчал, что колесо от этого быстрее не поедет. Рада отвечала, что зато будет знать, куда катится.

У северной калитки стояли люди из нижнего квартала. У главных ворот — купцы с дальних дорог. И впервые между ними не было невидимой стены. Они входили с разных сторон, но сходились у одного круга.

В центре площади под тонким слоем снега виднелся камень. Его больше не прятали полностью. Вокруг поставили низкую ограду, чтобы дети не скользили по насечкам, но сам узор оставался открытым. Весы, дороги, ладонь. Иногда мне казалось, что этот знак за год стал частью моего собственного дыхания.

— Нравится? — спросил рядом Ратмир.

Я не услышала, как он подошёл.

Он стоял в тёмном зимнем кафтане, без служебной папки в руках. Это было первое, что я заметила. Весь год он приходил то с документами, то с докладами, то с копиями решений, то с предупреждениями. Сегодня руки у него были свободны. На поясе оставалась печать пристава, от службы он не отказался, да я и не хотела бы этого. Но сейчас он пришёл не как свидетель, не как страж порядка и не как человек, чья подпись удерживает чужое решение.

Просто Ратмир.

— Нравится, — ответила я. — Но я вижу три кривые вывески, один плохо закреплённый фонарь и Остапа, который сейчас ругается с Варварой из-за лишней полки.

— То есть ярмарка жива.

— Очень.

Он посмотрел на площадь.

За год между нами появилось то, что не требовало громких признаний. Ратмир не стал мягким и удобным. Он по-прежнему умел одним вопросом испортить красивую надежду, если в ней была дырка. По-прежнему говорил “покажите правило”, когда кто-то пытался заменить закон привычкой. По-прежнему не обещал того, чего не мог выполнить. Но он приходил. Снова и снова. Не спасать меня. Быть рядом там, где я сама выбирала стоять.

Весной он помогал разбирать долги, но не садился за мою книгу. Летом, когда Совет попытался вернуть часть сборов через новую пошлину за “городское наблюдение”, он не выступил вместо меня, а принёс все старые постановления, где такой пошлины не было. Я сама стояла перед Советом и сама задавала вопросы. Он только потом, уже на улице, сказал, что я стала опаснее любой печати. Я ответила, что печати хотя бы не мёрзнут на площади, и он почти улыбнулся.

Осенью он впервые пришёл без дела.