Книга После развода. Верну любовь, страница 15 – Лита Летинская

Он что дурной? Или ему память на войне отшибло?

Как он может не помнить нашу единственную ночь?

Дверь с шумом распахивается и Мадину сдувает как ветром, в спину ее смотрю, хрупкие плечики.

— Бра-атец, как давно не видели тебя, — голос Медни отрывает от созерцания убегающей девушки. — Какой большой стал, возмужал.

— Да и ты уже давно не девчонка, Медни. — оборачиваюсь к ней.

— Ой, разве красиво женщине такое говорить, — цокает укоризненно. — Ты голодный наверно, пойдем накормлю.

— Нет, не хочу пока, просто свежим воздухом дышу, — демонстративно поглубже вдыхаю. — Воздух у вас здесь хороший.

— Все надышаться не можешь? Эх, если бы не твоя служба, видели бы тебя чаще. — качает головой.

Если бы не моя служба, давно бы уехал подальше. И новости о разводе брата не скоро до меня дошли.

— Служба не самое страшное, поверь.

Покоя не дает взгляд Мадины. Такой надрыв в нем чувствовался последние секунды, перед тем как нас прервали, что сомневаться начинаю, а действительно ли хочет она развод? Может ее все устраивает. И про ребенка, когда сказал она сразу притихла. Знаю много случаев, когда женщины мужей своих бросали, уходя к родителям и детей оставив бывшему мужу.

Не верю я, что Мадина сможет ребенка своего оставить. Может в этом причина ее переживаний?

— Может все таки зайдешь? Пообедаешь, хоть чаю попей, давно же тебя не видели.

— Нет, Медни, не голоден я.

Как привязанный на буксире иду в дом, хочу еще раз посмотреть на нее. Получится ли разговорить ее, откроется мне? Все равно не спокойно на душе, хочу просто посмотреть на Мадину еще раз, даже если не получится поговорить.

Заглядываю в каждую комнату, пока не дохожу до самой большой. Детский голосок слышу на фоне саунда из телевизора, заглядываю внутрь.

Она стоит на коленях перед сыном. На ковре рядом листы разбросаны и фломастеры.

— Мама, смотри, — подносит к ней листочек с каракулями.

— Какая красивая у тебя машинка получилась, — хвалит его добродушно, голос словно весенний щебет соловушки, мягкий и нежный.

— Много мафшинок тебе подарю, будем к папе кататься! Врум-врум!

Как он с мамкой своей хорошо разговаривает. Значит со мной только такой партизан молчаливый.

Она улыбается ему так открыто и добро, по голове гладит, непослушные вихры приглаживая.

— Я еще нарисую! — садится на ковер и старательно выводит новые кружочки на чистом листе.

Я застыв в проходе не могу двинуться внутрь. Сердце в тугой ком скручивает и воздуха как будто резко не хватает, вдыхаю полной грудью, задерживая дыхание. Настолько картина передо мной

Мадина замечает фигуру в проеме двери, оборачивается. Вздрагивает, увидев меня.

Вроде не настолько я пострашнел, чтобы пугаться.

— Такой страшный стал, что пугаю тебя?

Вон, даже пацан рисует, ничего не замечая и не обращая на меня внимание.

— Ничего мне не страшно. Тихо зашел, не заметила тебя.

Усмехаюсь, теперь я “незаметный”. Очень похоже на то, Мадина перестает на меня внимание обращать.

Наблюдаю как мальчик рисует, рядом с ним женщина любимая. Да чтоб меня, совсем не в ту сторону мысли мои текут!

Запрещаю себе представлять, что у меня такое может быть в ближайшее будущее. Увал скоро закончится, нельзя давать зыбкой надежде прорасти — гиблое это дело. Никто не знает, что нас в будущем ждет. А мне со своей службой подавно. И мне желания свои “захватить сейчас же и присвоить* нужно на дальнюю полочку положить.