Книга Измена. Круиз для одинокой жены, страница 29 – Кира Арден

Я думала, что не справлюсь без Артёма. Что мир сломали, а меня — забыли собрать.

Оказывается, я собралась сама. Пока никто не смотрел.

Я встаю из-за стола, иду в ванную и открываю холодную воду. Умываюсь. Смотрю в зеркало — и на меня смотрит женщина тридцати пяти лет, с тенями под глазами, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу, — и с чем-то в глубине взгляда, чего я у себя раньше не видела. Какой-то жёсткой, отрешённой ясностью.

В шесть утра мой телефон начинает вибрировать. Первый звонок — с незнакомого номера. Я сбрасываю. Второй — тот же номер. Сбрасываю. Третий — снова он же, но настойчивее. Сбрасываю и блокирую.

В шесть двадцать приходит сообщение. С номера Артёма.

«Лена, ответь. Диана пошла вразнос. Я не могу с тобой связаться, и это сводит меня с ума. Мне нужно с тобой поговорить до того, как ты что-то сделаешь».

Я смотрю на это сообщение, и внутри тянется тонкая, саднящая струна. Он жив. Он переживает. Он, как и обещал Громов, боится, что я что-то сделаю раньше, чем он успеет меня «защитить».

Он всё ещё думает, что я нуждаюсь в защите.

Я кладу телефон экраном вниз на кухонный стол и иду одеваться.

В семь тридцать пять я выхожу из подъезда с кожаной папкой под мышкой. В папке — двадцать три прошнурованных листа распечаток, заверенных в четверть седьмого утра секретарём дежурной смены бюро, милой сонной Ниной Петровной, которая пришла в шесть пятьдесят на работу, потому что я попросила по телефону — и которая не задала ни одного лишнего вопроса.

Над Москвой встаёт тяжёлое, грозовое утро. Пахнет мокрым асфальтом и липовым цветом. Я еду на свою встречу в офис на Пречистенке, сидя на заднем сиденье такси, и всё, что у меня есть — это кожаная папка, восемь часов сна за последние семьдесят два часа и очень, очень тихая внутренняя решимость.

Мой телефон звонит ещё дважды. Я не смотрю, кто. Я знаю, кто. И я знаю, что сейчас я еду не к нему.

Такси останавливается у старинного особняка с облупившейся лепниной. Над дверью — латунная табличка «Громов Холдинг». Охранник в строгом костюме открывает мне дверь.

Где-то в городе, в кабинете с панорамным окном на Сити, в эту самую минуту Григорий Вольский, возможно, уже пьёт первый кофе и готовится к разговору, который, по его плану, должен уничтожить меня.

Он ещё не знает, что разговор будет не со мной.

Кабинет Громова пахнет старыми книгами, хорошим табаком, которым, наверное, курят где-то за стеной, и еле слышным, дорогим древесным одеколоном. На окнах — тяжёлые портьеры, на стенах — не те обязательные картины-инвестиции, которые развешивают по кабинетам миллиардеров, а какая-то странная, домашняя россыпь: чёрно-белые фотографии речных судов, старые архитектурные гравюры, карта Волги советских времён. У дальней стены — книжный шкаф во всю высоту, с корешками вперемешку: строительные справочники, Чехов, Бродский, многотомник Соловьёва.

Сам Громов сидит за большим письменным столом из тёмного дуба. Ему, по моим прикидкам, под семьдесят, но спина у него прямая, лицо — обветренное, цепкое, с умными серыми глазами под нависшими бровями. На нём светлая льняная рубашка без галстука, закатанная до локтей, и я почему-то сразу обращаю внимание на его руки — широкие, с узловатыми пальцами строителя, а не банкира.