Книга Кавказская пленница. Строптивая сводная для горца, страница 47 – Иман Кальби

— Во о том и речь! У тебя все только ниже пояса оценивается! Выше ты не смотришь!

— Раздевайся, Наташа! — вдруг рычит на меня.

— В смысле?! Заур, выйди, пожалуйста!

Он наступает.

— Быстро разделась!

Я дрожу.

Черт, вот это попадалово! Мы в горах, в одном номере, я тут совершенно беспомощна! Хотя когда я была в его присутствии в безопасности?!

— Я жду! — рычит он, — я сказал тебе, что за самоуправство будет наказание!

На глаза предательски наворачиваются слезы, но я держусь, держусь...

Не дам себе заплакать, не дам слабину.

Скотина, что он там не видел! Уже даже полапал! И уже не первый раз!

Резко сдергиваю с себя сначала футболку, а потом шорты.

Он зависает, глядя на меня. Волосы закрывают грудь, рукой прикрываю пах. Ужас. Опять те же эмоции, что и в той гадкой клинике, но вот разница в том, что я уже привыкла к страху с ним! И — удивительное дело — он не такой уже острый! Протест, сопротивление зреют так ярко и сильно внутри, что меня штормит!

Заур вдруг подрывается с места. Идет ко мне, я жмурюсь и...

В последний момент, задевая плечом, проходит к шкафу.

Вытаскивает оттуда белье и платье зеленое.

Швыряет на кровать.

— Села, — снова приказ.

Не дыша, слушаюсь,

Он берет трусы, нагло смотрит мне между ног, садится у изножья кровати, берет за ногу и... одевает...

Просовывает сначала одну половину.

— Я сама... - пищу жалобно.

— Села я сказал. И слушаешься, — рявкает в ответ.

Как только надел до бедер, опрокидывает меня на кровать, заставляя чуть поднять зад.

Натягивает на талию, натягивает так, что половые губы ткань сжимает.

По телу разряд тока...

— Теперь встань.

Я красная вся. Тело жжет от его прикосновений. Это ужас какой — то.

Просто ужас...

Встаю, пораженчески голову опускаю.

Хватает лифчик, умело напяливает на руки, застегивает замок и, сжимая мои полушария, заправляет в бюстье.

Я всхлипываю.

Я бы не позволила ему прикоснуться к себе, ни за что... Но этот взгляд животный... Страшно... И... Что — то еще. Неправильное. Что я насильно от себя отгоняю.

Тела касается шелковая ткань платья.

Оно длинное. Сразу струится по ногам.

Сзади змейкой жужжит молния.

— Платок сама повяжи, кидает небрежно мне второй широкий кусок ткани на плечи.

Не уходит. Ждет терпеливо, пока я дрожащими руками спрячу волосы.

О том, чтобы нанести хоть грамм косметики, не может быть и речи...

— Не дрожи так! — видит моя смятение, — сама напросилась! Сказал, что накажу, если будешь вести себя мутно у меня за спиной! Считай, легко отделалась…

Поворачиваюсь к нему. Критически осматривает. Кадык дергается.

— Арювзат тоже разденешь, а потом оденешь? — могла смолчать, конечно, но… не могу… Вот не могу!

Заур хмыкает.

— Не знаю, что делать с тобой, женщина, — выдыхает он утробно, — хоть никаб на тебя натяни, все равно под дых бьешь... Пойдем... - кивает в сторону двери, — если хотя бы раз поднимешь взгляд на Рашида, трахну, Наташа. И плевать на все договоренности. Усекла?

Ветер в горах всегда особенный. Не такой, как на равнине. Чистый, как молитва. Резкий, как упрек аксакала.

Мы ехали серпантином вверх, туда, где облака ложатся прямо на плечи, где блеянье баранов перекликается с азаном, и воздух пахнет овечьей шерстью, дымом и свежим, толькоиспеченным хлебом.

В этот день начинался Ураза — байрам — Ид аль — Фитр, один из самых важных праздников для всех мусульман. Самый добрый и чистый. Люди внизу уже праздновали, а здесь, в старом селении на склоне, все только просыпалось.