Книга Пленница Золотых Песков, страница 20 – Тина Солнечная

— Эй! Кто-нибудь! Там ребёнок! Один! — голос сорвался.

В коридоре стояли две служанки. Они посмотрели на меня, как будто я сказала нечто совершенно обыденное, кивнули — и остались стоять, даже не сдвинувшись с места.

— Вы что, не слышали⁈ — сорвалось с губ. — Там ребёнок! Один! У воды!

Но они уже отвернулись.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я развернулась и побежала.

Босиком, забыв о еде, о правилах, о приличиях, о своём статусе — если он вообще существовал.

Платье путается в ногах, волосы выбиваются из косы, дыхание сбивается, а ноги несут, как во сне — быстро, отчаянно, будто я могу остановить нечто страшное, просто добравшись вовремя.

Я бежала по коридорам, не чувствуя мрамора под ногами, не разбирая, куда ведут повороты, надеясь, что сердце покажет верный путь.

Потому что этот малыш… Он не должен быть один.

Я неслась по мраморным галереям, почти не разбирая пути, в груди гремело сердце, и с каждым шагом накатывало нечто сильнее страха — это было воспоминание.

Живое, острое, разрывающее изнутри.

Пруд. Оазис. Тонкие ножки босого малыша. Всё это уже было.

Когда-то. Только тогда это был не чужой ребёнок. А мой брат.

Паша.

Младший на семь лет. Светловолосый, с озорной улыбкой, такой беспокойный, такой… живой. Он любил воду. Любил смотреть, как она переливается, как бегут круги от бросленного камня. Мы играли вместе, и я никогда не думала, что в этой игре может быть что-то опасное.

Мама отошла буквально на минуту. Мне было девять. Я тогда сидела на лавке, листала телефон, как дура. Он пошёл к воде. Я услышала всплеск… поздно.

Я кинулась. Орала. Кричала так, что срывался голос. Прыгнула в воду. Вытащила, едва сама не утонув. Но он уже не дышал.

Маленькое тело, мокрые ресницы, синий ротик.

И мамины крики. И «почему ты не уследила», и «он же был с тобой», и глухая, бесконечная вина, которая не уходит до сих пор.

Я не рассказала об этом никому во взрослой жизни. Ни в университете. Ни друзьям. Ни парню, который говорил, что любит.

Потому что с того дня, как Саша умер, я больше не могла слышать слова «дети» и «вода» рядом.

И сейчас…

Я выбежала на террасу, ветер трепал края платья, а внизу, среди зелени, у самой воды, шатался малыш, неуверенно ступая по камням, протягивая ручки к сверкающей глади, где солнце танцевало на поверхности, маня, обманывая.

— Нет… — выдохнула я, бросаясь вниз по ступеням.

Я сбежала по ступеням, почти не касаясь их, перепрыгивая по две, по три, и врываясь в тень оазиса, задыхаясь от собственных воспоминаний и ужаса, который не отпускал.

Малыш был здесь.

Я видела его — как он шёл, шатаясь, к пруду, с ручонками, протянутыми к воде, как солнце сверкало на его тёмных кудрях, как ветер играл подолом туники.

Но когда я добралась до кромки пруда — его не было.

Пусто.

Ни следов, ни всплеска, ни тени, ни шелеста маленьких шагов. Только гладкая, зеркальная поверхность воды и неподвижная зелень, притихшая, как будто сдерживала дыхание вместе со мной.

— Нет… нет… — прошептала я, оглядываясь по сторонам, срываясь на бег, прочёсывая взглядом кусты, траву, кромку воды. — Малыш! Малыш, ты где⁈ Отзовись!

Я зашла в воду, не думая, не чувствуя холода. Ткань намокла, прилипла к ногам. Я шла, пока не оказалась по пояс в воде, расталкивая цветы и стебли руками, вглядываясь в глубину, в поисках хотя бы малейшего движения, хотя бы пузыря воздуха.