Книга Трясина, страница 173 – Борис Саркисов

— Мог бы посочувствовать, если бы ты призналась в этом сразу, а не разыгрывала роль возлюбленной.

— Позже я поняла, что чувства эти искренние, но молчала… запуталась… Они меня предупредили: если расскажу тебе об этом, то убьют сына.

— И вот эта потаскуха, заманив меня в передрягу, бросается к моему дому, наперед зная, что ты сюда возвращаешься с работы, поджидает тебя, вторгается в доверие, играет роль благодетельницы, и ты приглашаешь ее в мою квартиру. А спрятать наркотики и деньги для такой пройдохи дело пустяковое.

Зинаида возвратилась на диван, зажгла сигарету и жадно затянула в себя дым.

— Подумать только, — продолжал сокрушаться Жан, — она вступила в сговор с шайкой бандитов, с этими ублюдками, теми, кто жаждал моей погибели.

Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Только молча разглядывала его, ощущая на себе холодный и презрительный взгляд. Но она чувствовала некую раскованность от того, что наконец-то сломался лед его долгого молчания.

— Я даже не подозревала этого — теперь к ее признанию примешивался легкий оттенок покаяния. — Меня даже удивило, с какой легкостью Надежде удалось уладить дело. Всего один звонок и сына вернули обратно. Ты бы видел, как был напуган Витенька…

— О котором я и понятия не имел, — резко перебил ее он. — Одна ложь за к другой. Ты хоть понимаешь, в какой я попал переплет по твоей милости? Твоему поступку есть только одно определение, разумное и логичное — предательство.

— Теперь понимаю, — ответила она, утирая слезы с заплаканного лица. — Если бы я знала о ее подлой затее, то выцарапала бы глаза этой вонючей потаскухе.

И хотя Зинаида говорила правду, в нем все восстало против ее запоздалого признания, против коварства и предательства.

— Хватит притворяться и казаться наивной девочкой! — язвительно бросил он. — Тебя подослали ко мне для шантажа, и ты прекрасно справилась с этой ролью. Сколько же цинизма ты источала, признаваясь мне в верности и любви! Какое скотское лицемерие! Ты такая же сволочь, как Надежда. Два сапога пара.

Последние слова прозвучали как приговор. Она умолкла, не сводя с Жана напряженного, пристального взгляда. Он понял, что она с нетерпением дожидается момента, чтобы покинуть эту квартиру, исчезнуть из нее навсегда, и холодно принял от нее это желание. Схватив с кресла ее платье, Жан швырнул ей в лицо и яростно зашипел:

— Убирайся ко всем чертям! Чтобы твоего духа здесь не было!

Она на секунду застыла, глаза выражали немой вопрос и мольбу к снисхождению, но на нее продолжал смотреть враждебный взгляд. Она собрала свои вещи и, не оборачиваясь, покинула квартиру.

Жан слышал ее гулкие, бегущие по лестнице шаги, и вдруг в нем произошло какое-то раздвоение: одна половина его существа надменно требовала порвать с ней отношения, другая призывала к смирению и осмыслению происшедшего.

18

Последнее письмо от Мидаса многое перевернуло в миросозерцании Колымея, особенно Игната. Несколько раз они перечитывали путевые заметки, обсуждая взгляды высшего разума на процессы общественного развития и государственного устройства.

— Теперь нам остается ждать, — сказал Колымей. — Мидас очень нужен. Его дух окреп в новой плоти, его разум проник в суть нашей действительности и готов с космической высоты оценить все парадоксы нашей жизни. Вот почему с каждым днем во мне растет беспокойство. Не сегодня-завтра он должен возвратиться. Догадается ли дать телеграмму, чтобы его встретили?