Книга Гоцюй, страница 52 – Джин Соул

А-Цинь вытащила платок и бросила его. Поначалу она хотела торжественно отдать подарок, как и полагается, но эти слова её рассердили. Она ведь предупреждала его, чтобы он не злословил о госпоже Цзи, но ворон опять не удержался от шпильки. Платок подхватило ветерком, и он спланировал прямо на лицо У Минчжу. Юноша вздрогнул и глухо спросил:

— Зачем ты так сделала? Платком лицо накрывают только мертвецам. Это дурной знак.

— Это твой платок, – сказала А-Цинь сердито. – Забирай и улетай. И не прилетай больше.

— Ещё чего, – отозвался он, двумя пальцами снимая платок со своего лица. – О, так это мой подарок?

Он тут же забыл о «дурных знаках» и, вытянув руки, разглядывал вышивку на платке.

— Это лотос? – уточнил он, по-птичьи наклоняя голову на бок.

— Это чжилань.

— О, вот, значит, как она выглядит… Чжилань – это просто ещё один вид лотоса, – резюмировал он.

— Где ты видел лотосы, у которых вместо круглых листьев острые, как у рогоза? – буркнула А-Цинь, всё ещё сердясь. – И цветок нисколько не похож на кувшинку. Я что, настолько плохо вышиваю, что ты не видишь разницы?

— Мне сложно судить, – осторожно возразил У Минчжу, – я никогда не видел чжилань. Но раз ты так говоришь… Чжилань – волшебная трава?

— Да.

— А что в ней волшебного?

Такого вопроса А-Цинь не ожидала и, признаться, не знала ответа на него. На горе Певчих Птиц всегда говорили, что чжилань – волшебная трава, это принималось на веру и никогда не оспаривалось даже любопытными цыплятами. Все певчие птицы знали, что она волшебная, и точка.

По взгляду У Минчжу понял, что она не знает, и пробормотал:

— Ясно. Значит, это просто символ.

— Символ чего? – не поняла А-Цинь.

— Ну, откуда мне знать… А это Цзинь-У? – перевёл он разговор.

— Это Цзинь-Я, – строго возразила А-Цинь. – Стала бы я вышивать Трёхногого… Это на твоём платке был Цзинь-У.

— Да просто ворон. Он же чёрными нитками вышит, а не золотом?.. К тому же птица на твоей вышивке…

— Это Цзинь-Я, – повторила А-Цинь ещё строже.

— Как скажешь, – сейчас же согласился он, но явно остался при своём мнении.

По лицу сложно было понять, доволен он ответным подарком или нет. Бровь его выгнулась, когда он взглянул на изнанку платка.

— Ни слова! – свирепо предупредила А-Цинь.

У Минчжу поспешно захлопнул рот, губы его подрагивали улыбкой, он еле сдерживался, чтобы не засмеяться.

— Это односторонний платок, – ещё свирепее уточнила А-Цинь.

— Как скажешь, – выдавил он. – Но то, что сзади, похоже на совиный комок.

— На что? – подозрительно переспросила она.

— Ни на что, – быстро сказал он.

А-Цинь не знала тонкостей совиной жизни, но совы, позавтракав, отрыгивали перья съеденных птиц. Изнанка платка – со спутанными нитками и немыслимыми перекрёстными стежками – очень походила на такой «комок».

— Нутром чую, что ты меня только что оскорбил, – вприщур глядя на него, сказала А-Цинь.

— Я бы не посмел, – засмеялся У Минчжу, разворачивая платок лицевой стороной. – Мне нравится. Я буду его беречь.

— И почему это прозвучало, словно: «Лучше бы никому на него не смотреть»? – проворчала А-Цинь.

У Минчжу спокойно кивнул:

— Я никому его не покажу. Это не то, чем следует хвастаться.

А-Цинь оскорблено фыркнула, но У Минчжу имел в виду вовсе не то, что постыдился бы показывать этот платок кому-то. Залогом не принято хвастаться. Его хранят и в нужный момент достают, чтобы подтвердить обоюдность чувств. До этого момента ещё далеко, но он не сомневался, что такой наступит. Это был очень настойчивый ворон.