Книга Гоцюй, страница 121 – Джин Соул

— Я буду умываться.

Видя, что сёстры-сороки не понимают или делают вид, что не понимают, он указал пальцем на дверь. Он не собирался делать это в их присутствии. Сёстры, подавляя тяжёлые, разочарованные вздохи, потащились к двери. Шуршание за дверью намекало, что далеко они не ушли – собирались подглядывать.

— Я всё расскажу матушке, – пригрозил юноша достаточно громко, чтобы они услышали.

Он подождал, прислушиваясь, и усмехнулся. На этот раз ушли и весьма торопливо. Он снял рубаху и стал умываться. Но не успел он приложить полотенце к лицу, как дверь вновь отворилась, и приторно-сладкий голос сказал:

— Баобей, ты проснулся?

Юноша закатил глаза и чуть сдвинул полотенце, чтобы прикрыть обнажённую грудь.

В комнату вторглась красивая женщина средних лет, её тяжёлые волосы были уложены замысловатой причёской, лицо набелено и нарумянено. И эта, подумал юноша, встала с утра пораньше, чтобы донимать его всякими глупостями. Тем не менее, он довольно-таки вежливо спросил:

— Матушка-сорока, что вам?

— Зашла пожелать тебе доброго утра, – лучезарно улыбнулась женщина.

— Я буду переодеваться, – сказал юноша.

Видя, что она не понимает или делает вид, что не понимает, он указал пальцем на дверь. Он не собирался делать это в её присутствии. Женщина, подавив тяжёлый, разочарованный вздох, скрылась за дверью. Шуршание.

— Я всё расскажу отцу, – пригрозил юноша и опять подождал, прислушиваясь.

Конечно же, эта угроза не могла не сработать. Женщина ушла и весьма торопливо.

Юноша неодобрительно покачал головой и стал переодеваться.

И так каждое утро!

Что за бесцеремонные эти женщины!

Его звали У Минчжу. Он был наследником горы Хищных Птиц. Хоть он и называл её почтительно матушкой, она была его мачехой, а близнецы были его сводными сёстрами. Все трое в нём души не чаяли, однако же, положа руку на сердце, любовь они проявляли донельзя… причудливо.

Ладно ещё сестры-сороки, дурёхи, вечно у них какие-то странные фантазии в голове на его счёт, но матушке-сороке-то, солидной женщине – замужней женщине! – не пристало подглядывать – заглядываться на пасынка. Они же родственники, как-никак.

И куда смотрит отец? Неужели не видит, как они обхаживают его сына? Не видит или намеренно закрывает глаза на эти маленькие – ничего себе, «маленькие»! – вольности?

У Минчжу плеснул водой на лицо, поглядел на мокрые ладони, взгляд его стал пустым на долю секунды.

Если подумать, отец его тоже хорош…

У Минчжу раннее детство помнил плохо. Рос он, должно быть, счастливым ребёнком, раз у него не сохранилось о том воспоминаний. Помнятся ведь ясно лишь какие-то переломные моменты в жизни, не всегда приятные.

Память его сохранила лишь один фрагмент детских воспоминаний, но У Минчжу до сих пор не знал, как к нему относиться.

Ему тогда было четыре года, едва оперившийся воронёнок. Матери он своей не помнил, она умерла вскоре после его рождения, воспитывали его мамки-няньки, он рос не то чтобы избалованным ребёнком, но балованным уж точно. Баобей – таково было его детское прозвище.

Отец нёс его куда-то за шиворот, У Минчжу висел неподвижно, как кукла. Рядом бежали няньки и причитали:

— Но ему же всего четыре года! Он даже не слёток! Он мал ещё!

— Я, У Дунань, это в шесть лет сделал, – возразил отец с ноткой то ли гордости, то ли бахвальства в голосе, – а он мой сын, значит, он должен быть лучше меня.