Книга Эпифания Длинного Солнца, страница 121 – Джин Родман Вулф

С этими мыслями Шелк поднял больший из иглострелов.

Помнится, кто-то пророчил скорую смерть и ему, вот только кто, хирург или полковник Оозик? А может, Устрица? Хотя нет, это вряд ли: Устрица бы не стал говорить подобных вещей.

Действительно, стрелять иглострел не пожелал. Еще раз попробовав пальцем спуск, Шелк положил оружие на подоконник, порадовался, что сообразил испытать его, заметил, что иглострел на предохранителе, сдвинул рычажок книзу, прицелился в огромную склянку одеколона посреди туалетного столика и снова нажал на спусковой крючок. Иглострел в руке щелкнул, точно пастуший бич, и склянка разлетелась вдребезги, наполнив спальню свежими ароматами еловой хвои.

Подняв рычажок предохранителя, Шелк сунул иглострел за брючной пояс, под подол желтой рубашки. Если иглострел Мускуса в порядке, испытывать крохотное оружие Гиацинт ни к чему. Убедившись, что ее иглострел на предохранителе, Шелк заставил себя подняться и спрятал его в карман брюк.

Еще одно дело, и можно идти. Интересно… неужто юноша, хозяин этой комнаты, вообще ничего здесь не писал?

Оглядевшись, Шелк не обнаружил в спальне никаких принадлежностей для письма.

А как же хозяйка надушенного платка? Она ведь наверняка, наверняка писала ему! Девушка, удосужившаяся бросить поклоннику из окна шелковый платок, скорее всего, написала ему немало записок и писем, а он, вне всяких сомнений, сохранил их, спрятал где-либо в комнате, и также писал в ответ то записки, то письма, хотя, вероятно, реже. Кабинет, если таковой в доме есть, безусловно, принадлежит его отцу, и даже библиотека – место не слишком укромное, а значит, писал он возлюбленной здесь, у себя, сидя… где?

Кресел в комнате, пока Устрица не принес одно для себя, не имелось. Значит, сидеть ее обитатель мог только на кровати или на полу… если, конечно, не писал стоя. Вновь опустившись на кровать, Шелк представил, что держит в руке перо, сдвинул в сторону кресло, поставленное Устрицей возле небольшой прикроватной тумбочки, и подтащил тумбочку ближе к себе. В неглубоком выдвижном ящике обнаружилась стопка почтовой бумаги, изрядно испачканный лоскут линялой фланели, несколько конвертов, четыре очиненных пера и крохотная склянка чернил.

Выбрав перо, Шелк написал:

Сударь!

Обстоятельства, от меня не зависящие, вынудили меня на несколько часов занять твою опочивальню. Боюсь, я также разбил склянку одеколона и изрядно испачкал простыни. Кроме того, в силу крайней необходимости мне пришлось позаимствовать у тебя две рубашки и самый маленький из саквояжей. Всем сердцем сожалею о причиненном тебе убытке. Как я уже заметил, причиной сему – обстоятельства неодолимой силы.

Как только в наш город вернется мир и порядок, о скорейшем возвращении коих я неустанно молюсь, я приложу все усилия к тому, чтоб разыскать тебя, возместить ущерб и вернуть твои вещи, либо обратись ко мне сам в любое время, какое сочтешь удобным.

С глубочайшим почтением,

п. Шелк с Солнечной улицы.

Над подписью он надолго задумался, щекоча губы легким, воздушным кончиком серого гусиного пера. Что ж, ладно…

Решительно обмакнув перо в чернила, он добавил после «Солнечной улицы» запятую и слово «кальд», насухо вытер очиненный кончик фланелью, поднялся, вернул плед на кровать и отворил дверь.