Книга Покой, страница 105 – Джин Родман Вулф

Весь огромный отель погрузился в тишину; ни один звук не нарушал его сна, кроме тиканья часов. Прошел час, потом два. Я сидела и наблюдала за восемью свечами, пока чуть ли не бессознательно ощутила некий шум — тот, поначалу совсем слабый, вторгся в привычную тишину. Тщетно я пыталась убедить себя, что это не более чем стрекотание сверчка в стене или звуки, производимые кем-то спящим в другой комнате, усиленные моим воображением. Но по мере того, как мое беспокойство возрастало, эти объяснения становились все более нелепыми, и вместо того, чтобы пытаться, как раньше, рационально истолковать шум, я легла на кровать и отдалась ему, позволяя фантазиям, которые он пробуждал, беспрепятственно резвиться в голове. Признаюсь, я почти заснула, как вдруг меня осенило: эти звуки могли быть всего лишь уличным шумом, и я даже как будто бы уловила в них рокот толпы, грохот множества машин по макадаму^[68], сердитое гудение клаксонов. Я встала и уже собралась выглянуть наружу — но, увы, за моими окнами, как уже было сказано, был лишь световой туннель. Со временем шум усилился, и наконец я решила покинуть свою комнату, вспомнив, что коридор снаружи освещался выходящими на улицу окнами в обоих концах. В тот момент мой поступок казался смелым решением, и я с некоторым трепетом закрыла за собой дверь хорошо освещенного номера, чтобы прокрасться к слабому проблеску света, который заметила в конце коридора.

Наконец я добралась до окна и, посмотрев на тротуар в ста пятидесяти футах внизу, увидела зыбкое и бесформенное свечение, как будто тысячи каретных фонарей двигались туда-сюда в тумане. Не в силах разглядеть их как следует, я наблюдала за ними несколько минут, прежде чем вспомнила, что, когда помощник управляющего (редакторы этого журнала предупредили его об особом характере моей миссии) впервые показал мне комнату, где предстояло провести ночь, я заметила, что эти окна были не из прозрачного стекла, а из той своеобразной разновидности, называемой «матовой» или «рифленой», поверхность которой искажена, чтобы сохранить конфиденциальность находящихся внутри; свет проникает сквозь нее, но детали рассмотреть невозможно.

Минуту или больше я пыталась распахнуть окно, но это оказалось мне не по силам. Все это время движущиеся огоньки — ничего больше я не могла различить сквозь неровное стекло — продолжали свой танец, и звуки, которые я впервые услышала еще в своем номере, ревели и журчали громче, то и дело перемежаясь неистовым завыванием труб и уханьем бомбардонов, словно там, на улице, собрались воевать две армии.

— Бомбардон — это музыкальный инструмент, который издает звук, похожий на грохот далекого выстрела из пушки, —объяснила моя мать моему деду, который выглядел озадаченным.

В конце концов я решила пройти дальше по коридору, надеясь найти окно с прозрачным стеклом. Сложно подобрать слова, чтобы передать читателям ужас, который терзал меня, пока я шла мимо безмолвных запертых дверей, все еще слыша шум с улицы. Большинство дверей были темными, но кое-где в основании виднелись тоненькие, словно карандашный штрих, линии света, указывающие, что постояльцы прихватили с собой свечи (как я) или лампы на фотогене — возможно, это были ученые, привыкшие работать по ночам, или трудолюбивые бизнесмены, еще более внимательно изучающие книги иного рода. Из одного номера доносились веселые звуки оркестра — точнее, граммофона.