Книга Тень и Коготь, страница 282 – Джин Родман Вулф

Я вслух удивился тому, что Бальдандерс всего-навсего «нездоров», так как увидеть его живым вовсе не ожидал.

— Доктор Талос сумел унять его, – пояснила Доркас. – Верно ведь, доктор? Так его и схватили. Чудо, что не убили обоих.

— Однако же мы, как видишь, – с улыбкой сказал доктор Талос, – по-прежнему среди живых. И вдобавок богаты, несмотря на несколько поистрепанный вид. Бальдандерс, покажи Севериану выручку.

Страдальчески морщась, великан вытащил из кармана штанов туго набитый кожаный кошелек, взглянув на доктора, словно бы в ожидании дальнейших распоряжений, развязал горловину, высыпал в огромную ладонь целую груду новеньких, только что отчеканенных хризосов и показал ее мне.

Доктор Талос поднял над головой одну из монет так, что хризос засверкал в лучах солнца.

— Как полагаешь, сколь долгий срок житель какой-нибудь рыбацкой деревушки на берегах озера Диутурна согласится возводить стены ради вот этого кругляша?

— Не меньше года, наверное, – сказал я.

— Два! Каждый день, зимой и летом, под дождем и на солнцепеке; только платить ему мы, разумеется, будем не золотом – медяками. Полсотни таких наймем, и наш дом живо отстроят заново. Поглядишь тогда, как заживем!

— Если только они согласятся на нас работать, – пробасил Бальдандерс.

Рыжеволосый доктор, вскинувшись, волчком повернулся к нему.

— Согласятся! С прошлого раза я, позволь уж заметить, кое-чему научился!

— Надо думать, – вмешался я, – часть этих денег моя, и доля дам наших здесь тоже есть, не так ли?

Доктор Талос слегка успокоился.

— О да, я и позабыл. Дамы свою долю уже получили, а половина этих денег – твоя. В конце концов, без тебя нам бы их не видать.

Смахнув с ладони великана монеты, он принялся выкладывать их перед собой двумя столбиками.

Я решил, что речь идет только о моем вкладе в успех пьесы, каков уж он ни был, однако Доркас, будто почувствовавшая в признании моих заслуг нечто большее, спросила:

— Почему это, доктор?

На губах доктора Талоса заиграла лисья улыбка.

— У Севериана имеются друзья в высших сферах. Признаться, я уж давненько так думал: палач, казнедей, болтающийся по дорогам подзаборным бродягой – такого не проглотит даже Бальдандерс, а моя глотка, боюсь, тем более слишком узка.

— Если у меня и есть друзья наверху, мне об этом неизвестно, – заметил я.

Столбики хризосов выровнялись, и доктор придвинул один ко мне, а другой – к великану.

— Поначалу, увидев тебя спящим рядом с Бальдандерсом, я подумал, что ты послан к нам с предупреждением – ведь моя пьеса в известной мере, как ты, возможно, заметил, критикует автаркию.

— В известной мере? – с сарказмом пробормотала Иолента.

— Но, разумеется, посылать палача из Цитадели для устрашения пары бродячих фигляров – это уж до абсурда слишком. Рассудив так, я понял: мы самим фактом постановки пьесы помогаем тебе не привлекать лишних взглядов. Служим тебе этакой ширмой. Немногие заподозрят, будто один из слуг Автарха ввяжется в подобное предприятие. Поэтому я и вписал в пьесу роль Фамильяра – чтоб спрятать тебя еще лучше, чтоб всем было ясно, отчего ты в таком наряде.

— Об этом я даже не подозревал, – сказал я.

— Ну конечно! Мне же отнюдь не хотелось, чтобы из-за меня ты не смог оправдать доверие тех, кем послан. Однако вчера, пока мы сооружали сцену, к нам подошел один из самых высокопоставленных слуг Обители Абсолюта – думаю, из агамитов, эти всегда близки к ушам власть имущих – и спросил, не та ли мы труппа, в которой ты выступал, а если да, с нами ли ты сейчас. Вы с Иолентой отсутствовали, однако я подтвердил и то и другое. Тогда он спросил, насколько велик твой вклад в наше общее дело, а услышав ответ, сказал, что ему наказано заплатить нам за ночное представление вперед. Что оказалось весьма и весьма кстати, так как этому дурню здоровому вздумалось броситься на зрителей.