Книга Тень и Коготь, страница 257 – Джин Родман Вулф

Сад за деревьями оказался так древен, что о нем наверняка позабыли все, кроме ухаживавших за ним слуг. Резные головы, украшавшие каменную скамью, истершись, почти утратили черты лиц. Вокруг, на нескольких клумбах, среди незатейливых цветов рядами росли пахучие пряные травы – розмарин, дягиль, мята, базилик, рута. Возделываемая бессчетные годы, почва у их корней была черной, как шоколад.

Среди клумб журчал небольшой ручеек – несомненно, в нем-то Доркас и набрала воды. Исток его, вероятно, некогда был фонтаном, а ныне превратился в обычный родник. Наполняя неглубокую впадину в камне, вода переливалась через ее край и растекалась по узким, облицованным грубой каменной кладкой канавкам, орошавшим плодовые деревья. Едва мы устроились на каменной скамье, я прислонил меч к подлокотнику, а Доркас взяла меня за руку.

— Страшно мне, Севериан, – сказала она. – Такие ужасы снятся…

— С тех пор, как мы расстались?

— Все время.

— Когда мы с тобой спали бок о бок в поле, ты говорила, что тебя разбудили добрые сновидения. Очень подробные, совсем как в жизни.

— Если они и были добрыми, я их давно позабыла.

Я уже заметил, что Доркас старательно отводит взгляд от воды, льющейся из развалин фонтана.

— Каждую ночь мне снится, будто иду я по улицам, сплошь застроенным лавками. Радуюсь или, по крайней мере, довольна жизнью. Есть у меня и деньги на покупки, и длинный список вещей, которые хочется купить. Снова и снова перечисляю я все это в мыслях, и думаю, что в какой части квартала можно найти – как можно лучшего качества и при том как можно дешевле. Но постепенно, переходя из лавки в лавку, я все отчетливее сознаю: нигде мне не рады, всюду мною гнушаются, а все потому, что считают меня нечистым духом, вселившимся в тело девушки, видимое их глазам. И вот наконец вхожу я в крохотную лавчонку, а заправляют ею старик со старухой. Старик раскладывает передо мной на прилавке товар, а старуха сидит в уголке, плетет кружева. Я даже слышу негромкий шорох нитей и перестук коклюшек за спиной.

— А что ты собиралась купить? – спросил я.

— Одежду очень маленького размера, – отвечала Доркас, раздвинув перед собой изящные белые ладони от силы на полпяди. – Возможно, кукольную. Особенно мне запомнились вот такусенькие рубашки из тонкой шерсти. Наконец выбрала я одну, отдаю старику деньги и вижу: вовсе это не деньги, а комок грязи.

Плечи Доркас задрожали, и я успокаивающе обнял ее.

— Хочется закричать, что зря все вокруг плохо обо мне думают, напрасно принимают меня за нечистого духа, однако я понимаю: если так и поступлю, все, что ни скажу, люди сочтут окончательным доказательством своей правоты, и слова застревают в горле. А самое худшее – шуршание нитей за спиной в этот миг прекращается. – Тут Доркас стиснула мою свободную руку изо всех сил, словно затем, чтоб верней передать, что у нее на душе. – Знаю, кому не снилось подобного, попросту не поймут… однако это ужасно. Ужасно.

— Быть может, теперь, когда я снова рядом, с тобой, этим снам настанет конец.

— А после я просто сплю, будто проваливаюсь в непроглядную темень. И если не просыпаюсь, начинается новый сон. Я в лодке, и кто-то, отталкиваясь шестом от дна, гонит ее через призрачное, неземное озеро…

— Ну уж в этом-то нет ничего загадочного, – сказал я. – Ты ведь плавала в точно такой лодке, со мною и с Агией. Принадлежала она человеку по имени Хильдегрин, и ты наверняка это плавание помнишь.