Книга Меч и Цитадель, страница 200 – Джин Родман Вулф

— Наверное, в те времена ты был тощим? – спросил я.

— Тощим? Не то слово! На мне, наверное, все ребра можно было пересчитать.

— Вот с этим тебе очень повезло. Спину толстяка плеть рассекает намного глубже, так что он истекает кровью, будто свинья. В народе говорят: слишком мягко-де у нас карают купцов за обвес покупателей и тому подобное… но те, кто так говорит, просто не знают, как скверно им приходится под плетьми.

На это Виннок согласно кивнул.

— А я уже на следующий день чувствовал себя почти не хуже обычного, и подмастерье Палемон пришел ко мне, как обещал. Я рассказал ему о себе – как жил до этого, чем жил, и о его житье расспросил немного. Чудно́, наверное, вести такие беседы с тем, кто тебе накануне порку задал?

— Нет. Я о подобных вещах много раз слышал.

— Он рассказал, что чем-то проштрафился перед гильдией. Чем именно, рассказывать не пожелал, но в наказание из гильдии на время был изгнан; в красках описывал, как скверно ему было, как одиноко, как он пытался утешиться мыслями о жизни других людей, вовсе не принадлежащих ни к какой гильдии, но только жалел их, а вскоре начинал жалеть и себя самого. А напоследок еще посоветовал, если хочу жить в радости и порке больше не подвергаться, подыскать себе братство по душе и вступить в него.

— И что же ты? – спросил я.

— Подумал я и решил сделать, как он советует. И когда меня выпустили, поговорил с мастерами из множества гильдий, приглядываясь да выбирая, а после обратился с просьбами к тем, кто, по моему разумению, мог бы меня принять – к мясникам, например, к свечникам. Только никто меня к себе брать не захотел. Одни – потому что староват уже для ученичества, другие – так как денег на вступительный взнос не имею, третьи, на спину глядя, думали, что от поротого только и жди беды…

Тогда начал я было размышлять о вербовке на какой-нибудь корабль, или, может, в солдаты, и с тех пор часто жалел, что так и не поступил – хотя, кабы завербовался на службу, наверное, сейчас жалел бы не меньше, а может, вовсе давным-давно лежал бы в земле и не жалел ни о чем. Но вскоре мне, сам не знаю с чего, пришло в голову вступить в какой-нибудь духовный орден. Немало я их обошел, и в двух меня согласились принять, несмотря на безденежье и драную спину. Однако чем больше я узнавал о заведенных у них порядках, тем сильней сомневался, что уживусь с ними: я ведь и пил немало, и с девицами развлекаться любил, и меняться, сказать откровенно, мне ничуть не хотелось.

И вот однажды, болтаясь без дела на углу, приметил я прохожего – вроде бы из какого-то ордена, с которым был еще незнаком. К тому времени я уже подыскал себе корабль, но отплывал он только через неделю, а один из матросов сказал мне, что перед отходом работы на борту – хоть отбавляй, и присоветовал подождать, пока корабль не будет готов сняться с якоря. Врал все, конечно, но я-то в то время об этом не знал.

Двинулся я, стало быть, следом за этим прохожим, а когда он остановился – его, понимаешь ли, за овощами на рынок отправили, – подошел к нему и спросил, из какого он ордена. В ответ рассказал он, что числится в рабстве у Пелерин и это-де почти как членство в Ордене, только гораздо лучше. К примеру, выпьешь стаканчик-другой – никто тебе слова худого не скажет: главное, чтобы работал в трезвом уме. С девицами забавляться тоже не запрещается, и даже искать их особо не нужно, так как девчонки их почитают чуть ли не за святых, а Орден где только не странствует.